Кирилл как одержимый рассматривал себя, изображенного чем-то грифельным и черным. Мурату нравились этот восторг и внимание к своему творчеству, а Кириллу нравился тот факт, что Мурат талантливее всех прочих рисовак из кружка, вместе взятых. Внутренний голос важно выкрикивал несуществующей аудитории: «Эй, вы, неудачники! Смотрите сюда – эти работы нарисовал мой друг. Мой. Уяснили?»
Мурат обнял его с искренней радостью, спросил, как дела, все-таки давно не виделись. Кириллу очень хотелось поговорить с ним наедине, но он тут же помрачнел, когда к ним подошли двое старшеклассников. Смирнов Толя протянул руку для пожатия, то же самое сделал Банин Слава. Оба они числились участниками в конкурсе чтецов и грозились победить, потому как этих двоих еще никто не переплюнул в стихосложении и исполнении.
Их выпуск нарекли золотым не просто так: часть класса состояла в футбольной команде, другая в волейбольной, если какие-то ребята не состояли ни там и ни там, то обязательно пели на конкурсах, рисовали стенгазеты, разрабатывали проекты. Словом, поднимали рейтинг школы в их богом забытом районе.
Кириллу потребовалось огромного труда замотивировать свой класс на высокую продуктивность. Отец хотел, чтоб в будущем младшие тоже называли его выпуск золотым. Сейчас приходилось дружелюбно улыбаться Смирнову и Банину, лопаясь от кипящей злости. Не будь такой высокой планки, не пришлось бы ради чьих-то ожиданий к ней стремиться.
Со звонком Кирилл попрощался с Муратом и его группой поддержки. Перед тем как уйти, он напоследок мазнул взглядом по работам на стене и невольно заметил, что парень, разминающийся вон на том верхнем рисунке, чем-то похож на Банина, стоящего аккурат под этой работой. Это легкое наблюдение быстро исчезло, растворилось в прочих мыслях. Но Кириллу придется задуматься об этом повторно спустя полгода. Мурат окликнул его в проеме, сказал, что будет ждать после уроков привычно у выхода из школы. Кирилл счастливый кивнул ему.
У ворот он действительно ждал, радостный, полный предвкушения продолжить их общение после такого перерыва. Кирилл тоже хотел этого. Он попросил Женю, Генку и прочих ребят, которые шли с ним, выйти не через главный выход, а через боковой. У него много своих дел, ему не нужны приключения. Ведь это его друг, значит, ему не составит труда подождать еще.
– Лапыгин Илья. Приятно познакомиться. – Этот голос сочился отвращением. В безэмоциональном, немного сонном взгляде читалось безмолвное: «В гробу вас всех видел, малолетки вонючие».
Учитель показал рукой, куда сесть: ожидаемо в самый конец, словно чем дальше опасность, тем больше кажется, что все в порядке. Ключевое слово «кажется», потому что с Пыгой подобное не работало ни разу.
Гена от его вида покрылся пятнами и прекратил дышать. Остальные напряглись, навострили слух, как стадо антилоп, учуявшее враждебный дух. Илья из своего угла равнодушно смотрел всем в затылки. Он еще не знал, что Кирилл не имеет ничего общего с антилопами.
На перемене Кириллу пришлось вводить «новенького» в курс дела. Он объяснял ему, где в школе библиотека, столовая, туалет, где учительская и спортзал. Выдал обязательные бланки, убедительно попросил их заполнить и отдать классруку, либо ему, старосте, на худой конец. Пыга въедливо разглядывал его лицо. Ясно чувствовалось его нежелание заниматься этой рутиной, его сопротивление и в целом пофигизм. Илья как необъезженный конь: только отвернись, и лягнет в спину. Думается, сам он себя чувствовал кем-то страшным, важным и зубастым, поэтому и хотел Кирилла загрызть.
Такую попытку он предпринял спустя неделю после перевода. За это время успеваемость Ильи сдвинула общую статистику вниз по горке. Он завалил два теста по истории и один по литературе, а в субботу отказался дежурить в классе. Именно тогда и произошел тот самый конфликт, который повлек за собой долгие хождения по врачам и разбирательства на школьном совете.
Кирилл впервые участвовал в драке, хотя то, что произошло тогда, трудно назвать дракой. Шестеро на одного – сущее безумие, без единого шанса на спасение. Никто в лицо не бил, только в живот. Сначала кулаками, затем ботинками, когда Кирилл рухнул на колени. Кто-то ржал в ухо и сально отзывался о его внешности, кто-то, помнится, тушил окурок о рукав пиджака и говорил, что было бы неплохо стянуть с него штаны и проверить – член там или щель, кто-то бил бутылки в стороне, и звон стоял громкий и острый.
А потом, спустя время, когда Кирилл почти потерял сознание от боли, к нему на помощь пришел Мурат. Но не один – со Смирновым. Они, к счастью или несчастью, оказались поблизости и вынесли Кирилла оттуда, тоже прилично получив. Вынесли, чтоб после водрузить на него вязкое чувство вины и неозвученный долг. Будь Мурат тогда один, было бы легче пережить и смириться, ведь Котов не имел нужного авторитета, а потому страдал бы от побоев наравне, и Кирилл на этой почве, возможно, вновь бы с ними сблизился. Вместо этого Смирнов принял весь удар на себя, как бы поставив перед фактом: «Будешь обязан мне до конца жизни, понял, староста?»