Со спины окликнул голос. Знакомый голос, о котором он так долго думал. Кирилл развернулся на пятках, полный лучистой радости, полный мыслями о том, как сию же секунду возьмет Мурата за руку, раскается и пообещает больше никогда-никогда не оставлять любимого друга одного.
Увиденное приложило Кирилла как обухом. Обе руки Мурата оказались не свободны: одна держалась за локоть Смирнова, другая крепко сжимала ладонь какой-то девчонки.
– Вот это да. Какая встреча. – Толя улыбался доброжелательно, в его глазах промелькнуло вежливое беспокойство, когда он продолжил: – Ты выглядел совсем неважно, когда мы виделись в последний раз. Теперь же все хорошо? Ничего не болит?
Кирилл кивнул и пожал его ладонь.
– Нет, почти ничего не болит. Спасибо огромное.
– Брось! – Толик хлопнул его по плечу. – Лучше поблагодари Мурата. Это он тебя заметил. Я ведь без линз дальше своего носа не вижу.
Взгляды Кирилла и Мурата столкнулись
– Изви…
– Не нужно, – Мурат покачал головой. – Я рад, что ты в порядке. Пожалуйста, в следующий раз будь аккуратнее. С теми ребятами шутки плохи.
– Или свистни нашего Толика, покровителя всех слабых и немощных. Разбросает плохих парней как кегли, будь уверен! – сказала незнакомая старшеклассница. Ее шапка с двумя пушистыми помпонами казалась нелепой. Рука Мурата все еще сжимала ее ладонь. – Меня Машей зовут, – представилась. – А ты – Пегов. Тебя я знаю. Может, расскажешь мне подробности той эпичнейшей битвы в подворотнях?
Они шагали вчетвером до ворот школы, и происходящее настолько выбивало из колеи, настолько ужасало и оскорбляло, что Кирилл не мог найти в себе силы поддерживать разговор. Он большую часть пути украдкой поглядывал на улыбающегося Мурата и слушал его подружку. Рот у этой особы не затыкался ни на минуту, а ноги под юбкой загибались как колеса. Кирилл ненавидел ее наравне со Смировым.
После этой встречи остаток дня Кирилл был растерянным. Интерес исчез абсолютно ко всему, улыбка, его привычка, выработанная годами, давалась с трудом. Письма с первого разгрома резко поредели, а сейчас и вовсе исчезли. Одноклассницы и девочки из других классов больше не смотрели, как прежде, лучисто и с обожанием, а прозвище «Принц», казалось, звучало как насмешка. Шкафчик теперь с пугающей частотой вскрывали, выламывали замок, рвали тетради и крали конспекты. Он боролся с этим как мог, но очень скоро выдохся. Когда на перемене Женя и Генка принялись ругаться, Кирилл не ликовал, а когда в ход пошли уже кулаки – как староста не вмешался, просто вышел из класса, потому что устал от шума.
Временами что-то влекло его на крышу, одинокую, заваленную снегом. Он стоял в проеме, дышал холодом, кутаясь в пиджак, и смотрел на тяжелое небо. Будь Мурат рядом, он бы тыкнул пальцем в какое-нибудь облако и сказал, что это летающий зефир. Кирилл скучал.
Тоска со временем крепко засела в сердце и буйно разрослась. Ждать встречи с Муратом больше не имело смысла – он пошел к нему сам. Поникший, с виноватым видом, попросил выйти из класса в коридор. Котов вышел, и они наконец поговорили. Кирилл искренне извинялся, не единожды обещал все исправить и больше не подрывать доверие. Мурат выглядел незнакомцем, равнодушным и усталым. После затяжной паузы он сказал Кириллу исчезнуть, ему не нужны пустые надежды и дружба понарошку, как в детском садике.
«Разберись, чего ты сам хочешь» – услышал Кирилл, перед тем как тоска сменилась жгучей обидой.
Мурат не имел права так поступать! Из проема высунулась Машка и попросила поторопиться. Кирилл с психу рявкнул на нее, чтоб убралась. Мурат больно оттолкнул его к стене, но не ударил – в последний момент передумал. Машка, испуганная, смотрела на них во все глаза, и лицо ее выглядело вытянутым и глупым. Вокруг начал скапливаться народ. Дальше зрелище не продолжилось. Кириллу не хватило духу замахнуться в ответ. Мурат развернулся. Машка схватила его за руку и потянула в класс. Прежде, чем прозвенел звонок, Кирилл успел с искренней злостью пожелать ему быть счастливым «со своей кривоногой сукой».
На обеде он вновь нашел свой шкафчик разгромленным. Металлическая дверца скрипела под его рукой, и этот скрип медленно по нарастающей выкручивал нервы как штопор. Кирилл кривился от боли, глупой, ничем не объяснимой. Боже, пусть все будет как раньше, когда никакая дружба не была ему нужна, когда все сами предлагали свое внимание, когда никто не ходил по коридору и не смотрел на его вскрытый шкафчик как на что-то само собой разумеющееся. Тогда не было ни Мурата с его мнимой посредственностью, ни Пыги с его непрекращающимися попытками доминирования.