Одеяло сбивается в ком. Ноги сплетаются с ногами. Зубы стукаются о зубы, отчего звук – прямо в уши. Затем:
– Ой, прости, – быстрым шепотом, и дальше снова – к темно-розовому рту, языку. Целовать. Целовать. Целовать.
Ладонь вниз по футболке, на бедро, под кромку шорт: кожа у Мурата горячая. Тот гладит по волосам, оттягивает, чешет Дениса за ухом. Затем его рука останавливается и, недолго побыв на весу, медленно опускается. Его так ведет, что речь дается с большим трудом – только мычание на грани ясности.
– Что? – Денис немного приходит в себя. – Ты что-то сказал?
– Ммм. – Мурат вдруг зажмуривается сильно-сильно, словно ему больно.
– Тебе плохо? Эй? – Денис спешно убирает взмокшие волосы с его лба и оглаживает лицо.
Мурат открывает глаза, смотрит на него так, как никогда еще не смотрел. Как во сне.
– Нет. Приятно, – шепот, в нем истома. – С тобой. Приятно.
– И мне. – Что голос собственный, не верится: хриплый, севший. – Какой же ты красивый. – Короткий поцелуй в петельку над губой. – Самый хороший.
Мурат чуть открывает и закрывал рот, ловит его слова-мотыльки.
– Самый замечательный. – Денис пьяно качает головой. – Самый… самый… Я сейчас умру.
Мозги просятся набекрень. Мурат улыбается смешливо, ловит его губы своими. Денис коротко ойкает, когда чужие пальцы давят на макушку. Все вокруг опять подергивается дымкой, все исчезает во вздохах, влажных звуках столкнувшихся губ. Только старые ходики на стене держат реальность на плаву: «тонк-тунк», «тонк-тунк», «тонк-тунк»…
Денис прислушивается к часам, пока Мурат обнимает его поперек живота, прижимается щекой к груди.
«Надеюсь, ты слышишь, как мое сердце скачет будто чокнутое», – думает Денис.
А еще он думает о том, что в другой жизни он бы целовал Мурата каждый день, каждый раз, как захочется. В другой жизни они бы так же тепло обнимались, смотрели в глаза друг другу до первого смущенного смешка. Во сне у Мурата трепетали бы ресницы, он позволял бы будить себя по утрам. Может быть, Мурат рисовал бы Дениса так же, как когда-то Славу. Начать говорить о таком – предел дерзости, но представлять подобное ничего не мешает. Денис влюблен чертовски сильно, и уже ничего с этим не сделать.
С трудом верится, что все, что было минутами ранее, никакой не сон, не сладкая фантазия. Они взаправду тут, на кровати, сплелись конечностями, как два спрута. Хочется, чтобы они – через день, через два, после каникул и дальше, дальше – были навсегда.
Мурату становится жарко обнимать так крепко. Денис отодвигается к стенке и берет его руку в свою. Никто не мешает ему играться с пальцами, но время от времени Мурат просит быть аккуратнее: кожа на ладони сорвана, сильно щиплет. Он выглядит разморенным: глаза мокрые от сонливости, и морщинки с уголков губ все не сходят – слабо улыбается. Денис вертит его руку и так, и этак, затем поворачивается к нему лицом, но не успевает ничего сказать, Мурат предусмотрительно опережает:
– Ты уже говорил, что они у меня детские. Я знаю.
– Это не плохо вообще-то. Даже мило.
– Что-что? – Мурат улыбается шире.
– То. Думаешь, я вру?
– Нет, я так не думаю.
– А о чем думаешь?
Мурат меняется в лице. Выдержав паузу, говорит:
– О том, что потерял очень много времени.
Денис многозначительно мычит в ответ, потом, имея в виду их двоих, спрашивает:
– Жалеешь о чем-нибудь?
– А ты?
– После тебя.
– Я не знаю. – Мурат заметно теряется. Его тело напрягается. – Наверное, мне немного страшно.
Он может иметь в виду все, что угодно, ведь никто намеренно не уточнял, о чем идет речь, так что Денису приходится тыкать наугад:
– Все нормально. – Он легонько хлопает по плечу. Если бы не контекст происходящего, это выглядело бы по-невинному приятельски. – Ты не один такой. Я тоже многого боюсь.
– Например?
– Ну. – Денис неловко усаживается по-турецки. – Ты только не думай, что я дурак какой-то, что своих мозгов не имею, ладно?