Диана от такой длинной речи даже бровью не повела. Присела на самый краешек, будто брезговала усесться всей задницей. И внимательно выслушала. Но этот ответ ее не устроил категорически. В конце концов, последние два дня она ждала возможности поговорить со следаком.
В ту ночь она очень плохо спала. В борьбе за сон победила жизнь. Чертов дед таки выжал из нее последние силы. А может быть, он и не дед был вовсе. Не разглядела.
Поднялась в квартиру, стащила одежду, тут же запихнула ее в большой полиэтиленовый пакет, чтобы утром вынести из дома. Лучше бы сжечь, конечно, но об этом она точно подумает потом. Обувь. Туфли, стоившие баснословных денег. Тоже на свалку. Сунулась в душ, чтобы смыть с себя пыль, подъездный запах и кровь, которая разводами мерещилась ей даже на собственных руках.
Тщательно намыливалась гелем для душа. Он пахнул гранатом и пряностями. Руки скользили по коже, а она, зажмурившись, выдыхала носом воздух, а ртом хватала его пополам с водой. Отфыркивалась. И не сдавалась. Пальцы пробежались по гладким плечам, по груди, совершенной, будто лепил скульптор – Ди это точно знала. Коснулись живота, продолжая растирать пену по телу. На животе – несколько меток оставил огонь. Она чувствовала их. Эти метки там были небольшими и давно-давно не доставляли ей никакого дискомфорта. Она про них и не вспоминала. Лишь вот так, в душе, когда ладони, не встречавшие препятствий на скользкой гладкой коже, неожиданно натыкались на крошечные бугорки. Уплотнения в ее плоти.
Ди судорожно глотнула. И спустилась ниже, к бедрам, все явственнее ощущая на каждом сантиметре звездную россыпь шрамов. Чувствуя их. И зная, что на ощупь они куда страшнее, чем на вид.
И еще ниже – туда, где гладкости совсем уже почти не было. Где ее тело переставало быть ее. Диана не воспринимала себя там. Не понимала, как это может быть она. И вместе с тем, касаясь – чувствовала саму себя реальной. Где-то лучше, где-то – хуже. Чувствительность сохранилась по-разному на разных участках. Но даже того, что осталось, было довольно, чтобы никогда не забывать.
Не забывать даже во сне, когда ей снова снился пожар. И снились уже не собственные руки, а языки пламени, лижущие, сжирающие все, до чего только могут дотянуться. Заживо поглощающие ее. Не оставляющие ничего живого. Самая страшная смерть. Самая страшная, когда дымом залепляет глаза, нос, когда эта гарь проникает в легкие, не давая возможности хоть что-то увидеть, сделать хоть вдох. Но вдох и не нужен. Ей казалось в ту ночь, что вдох лишь продлит агонию. Лучше уж не дышать. Лучше никакого воздуха, чем тот, в котором горит ее тело. И она не понимает, в конце концов, пожирает ее огонь или убивает воздух, поднимаясь все выше, к горлу, к лицу, уничтожая, обезличивая ее навсегда.
Ди проснулась с криком в кромешной темноте, единственным человеком на этом краю мира. Ладони инстинктивно дернулись к голове. Коснулись щек, носа, лба. И на этом закончилось. Все закончилось.
Спать она больше уже не могла.
Хлестала воду. Ждала утра. Сидела в постели, отчаянно глядя в окно. И снова чувствуя свое абсолютное одиночество.
В девять звонила мама. В очередной раз завела любимую шарманку: тебе нельзя жить одной. А объяснять им в очередной раз, что в ее положении только одной и можно, Диана не хотела. И потом, она как всеобщая любимая калека – не одна. В Этрета у нее есть Мод. И с Мод ей очень повезло. Сначала она сняла у нее домик у пролива, в котором окна ее комнаты выходили на море, а с кухни – маленький садик с розами. Потом договорилась об уборке. В кон6це концов, Мод, не иначе как со скуки, стала ей готовить. Мод Дюпон была вдовой, а дети давно уехали из небольшого туристического Этрета в крупные города. Женщине было ужасно тоскливо и, наверное, ужасно жаль приблудившуюся девушку.
Здесь, дома, Ди тоже была не одна. Сначала с Лёкой обосновалась в этой квартирке. Теперь, когда сестра уехала, регулярно наведывалась Литвинова. Они вместе жрали пиццу, глушили вино, и Ди слушала поучения, веселившие ее до слез: «Он слишком много на себя берет, а ты ведешься! А ведь он тебе – никто! За столько лет пора было перебеситься!»
Речь шла, конечно, о Половчике. О ком же еще? В то первое утро, отмерившее ее дальнейшую жизнь, о чем Диана, конечно, еще ничего не знала, Наташка приехала очень рано, с двумя чашками кофе, круассанами и бутылкой траминера в котомке – от одного отечественного винодела, успешно совмещавшего виноделие с карьерой музыканта и автора нескольких известных хитов. Они развалились на диване посреди единственной комнаты, и Наташка, которой для того, чтобы опьянеть, достаточно было понюхать пробку, с очень серьезным, но слегка разболтанным видом вещала о том, что для того, чтобы удалить тень Матвея из ее жизни, обязательно надо влюбиться. Вышибить клин клином. И вообще – начать наконец жить!