А я живу. Что же я еще делаю? – Диана спрашивала себя, и не находила ответа. А если она сама не могла разобраться, то как объяснить другому, что ей давно не нужен никакой клин. Реанимация как-то отрезвляет. Десятки операций – тоже. Она вообще не была больше уверена в том, что способна кого-то любить. Тогда – было слишком больно, чтобы теперь, после такой боли… снова. Но обида – оставалась. И может быть, именно она поджаривала ее изнутри, когда Матвей заново нарисовался в ее жизни.
Но почему сейчас? Столько лет молчал… Это тоже теребило и не давало Диане покоя. Она никак не могла понять, но все же пыталась заставить себя поверить, что ей все равно, когда все равно ей не было.
И потому бухтение пьяненькой Литвиновой ложилось на ее собственные сомнения и полировалось траминером.
Ближе к вечеру она уложила Наташку спать на собственный диван, а сама торчала до ночи на кухне, пила чай, смотрела на город. Гипнотизировала лэптоп. Игнорировала звонок Половчика в восемь часов – в такое время по работе не звонят точно. И знала, что боится ложиться, потому что ей снова будут сниться кошмары. Снотворное могло бы помочь, но когда-то ей оказалось тяжело соскочить с препаратов, потому начинать эту эпопею сначала Ди категорически не желала. Оставалось писать. Потому что внутри нее закручивалось и искало развития все случившееся. Увиденное, услышанное, почувствованное – все скручивалось в какой-то клубок, и это было почти не подвластно разуму.
Будучи новичком на писательском поприще, она еще не перешла к стадии иссякания, когда начинаешь руководствоваться головой. Сейчас что-то большое, что-то важное рождалось где-то ниже, где-то внутри грудной клетки, и лишь ждало, пока она выпустит это наружу. Диана еще нащупывала, собирала нити воедино, но предыдущий день определенно к чему-то вел.
Так разве она не живет?
Живет.
Внутри себя она проживает такую бурную жизнь, какую никогда не проживет в реальной. И никто не проживет в реальной столько, сколько она чувствует внутри себя.
И уже неважно, как тянется ночь. Чай постепенно сменяется чашками кофе. Заварник отставлен прочь, на плите греется джезва. Лэптоп занят – Ди просматривает статьи, связанные с криминалом, зная наверняка, что детектив она никогда не потянет – не так работает ее голова, слишком сложна матчасть, да и попросту не интересно. Но написать на основе случая… выплеснуть себя… обрести новую ипостась – она сумеет точно. Она никогда не контролирует этот процесс, и не знает, что выйдет в итоге. И никогда не узнала бы, если б не тот проклятый пожар. Это единственное, за что она благодарна своему прошлому.
И следующим утром, заполняя бреши в ходе своих мыслей, она сначала искала номер, а потом и звонила в отделение полиции, спрашивая майора Темирова. У нее и повод вполне имелся – бомж, из-за которого две ночи спать не может, но вот незадача: у Темирова выходной. И будет он только завтра. А это значит, еще на сутки она окажется заперта наедине со своими идеями. Буйными, сильными, не дающими расплескаться от вечерних звонков Матвея. На дневные Диана отвечала. Говорили о работе. Она поднимала свои наработки и возилась с текстом пьесы. И почти забывала, что когда-то готова была умереть, лишь бы всю жизнь слышать голос Половчика, звучащий так близко и так тепло.
Сейчас же она слушала другой голос. Зычный, будто в него встроили все вместе взятые иерихонские трубы. И разглядывала мужчину напротив. Исподволь. Так, чтобы он и не заметил. Право слово, там было что посмотреть.
Богатырь. Это первое, что приходило в голову при виде майора. Она отлично помнила, как чувствовала себя очень маленькой рядом с ним, когда он набрасывал на ее плечи свою одежду. Она тогда и запомнила его по этому жесту. Ее как-то враз перестало потряхивать, словно бы ее заслонили от того, что она видела всего каких-то пару часов назад, что все еще маячило у нее перед глазами. Он не был полным или плотным. Широкие плечи, мощная грудная клетка, крупные руки с закатанными до локтя рукавами. Эти руки он сейчас сосредоточенно вытирал салфеткой, и от него отчетливо пахло соленой рыбой. Селедкой. Диана невольно усмехнулась под нос.
Он эту ее усмешку очевидно заметил, потому что улыбнулся вдруг тоже, и улыбка совершенно преобразила его лицо, куда-то подевав монолит, представлявшийся ей до этого в правильных и вместе с тем каких-то неподвижных чертах. И Диане это неожиданно понравилось. Это несоответствие внешнего и внутреннего. Потому что внутреннее, очевидно, прорвалось именно в этот миг. Вырвалось из глубоко посаженных светлых серых глаз и будто бы осветило весь его облик. Еще минуту назад он казался ей таким брутальным мужиком под сорок. А сейчас – надо же – ему весело от того, что он подглядел в ее поведении. И кажется, что он куда моложе.