Он встал, сместился вправо, открыл дверцу. И правда, прямо напротив оказался полупустой пузырек валерьянки.
- Сколько? – стакан воды, раскрытая крышечка, лишь бы чем-то занять руки. Кап-кап-кап.
- Двадцать пять... можно тридцать.
Он протянул ей лекарство. Она его осушила и поставила на стол. Поморщилась. Вздохнула.
- Потом Анжелика отключилась. Очень быстро, скомкано, сказала, что Алексей приехал.
- В тот вечер он отдыхал в клубе. Его многие видели.
- Скорее всего, это было после... Я не знаю, я не сопоставляла. Может быть, он пришел не один. Но он пришел. Она так и сказала: «Мама, потом, Алеша приехал». Да вы и сами можете послушать!
- Что послушать?
- Разговор. Я записала. Я записывала разговоры с Анжеличкой. На всякий случай. Зная характер ее мужа, я записывала...
- И эта запись сохранилась? – живо переспросил Темиров.
- Да, конечно. Я все всегда сохраняю, вдруг пригодится... господи... лучше бы никогда, никогда не пригодилось...
- Вы дадите мне ее? – гнул свое Ник. – Это мне пригодилось бы.
- Ну если уж я все рассказала... Сейчас принесу телефон.
Телефон она принесла. Он прослушал.
И еще спустя час ехал домой, теперь уже имея четкий план, что делать дальше. Запросить фоноскопическую экспертизу. Установить подлинность записи диалога Русаковой с матерью. Присовокупить к делу. И попытать счастья снова. Потому что теперь уже по существу ему есть что сказать. Интересно, как на этот раз сверху боднут.
Он добрался до дома вполне себе в разгар дня, когда над городом каштанов висело весеннее солнце, раскаляя открытыми лучами крыши и дороги. Заскочил в ближайший супермаркет, закупил продукты. Планировался ужин на одну персону, а вышло, что на две. Потому что аккурат в шесть часов позвонила Марианна и сообщила, что на сегодня свободна для безудержного разврата, а это значило, что мелкого снова сбагрила своим ясновельможным родственникам.
Иметь что-то против разврата Нику Темирову не позволяли ни религия, ни профессия. Потому еще через час, когда Осмоловская прикатилась к нему, он варил спагетти уже на двоих. Презервативы в кармане джинсов также были нащупаны. Романтика.
Впрочем, тесто в итоге разварилось в баланду. Марьяшка пришла до того, как он выключил конфорку. Под тонким, почти светящимся белым весенним платьем на ней было совершенно блядское красное белье и чулки с игривыми бантиками. И плевать Нику Темирову на то, что красное белье под белую одежду – это моветон. Скорее всего, об этом он не догадывался, потому что это все бабские заморочки. Ему было не до того. Он раздевал.
Раздевали его
***
А потом проснулся среди ночи и подумал, что раздевали его. Только утром – раздевали его. Будто бы душу наизнанку вывернули одним взглядом. Этот взгляд Нику и снился – такой голубой, каких у людей ему никогда не встречалось, это цвет, присущий лишь небу осенью. Только осенью, не весной, когда свет солнца лишь оттеняет его, но не делает белесым. Какой, к черту, май? Диана – как осень. Как октябрь, в котором так много глубины. Как порыв ветра, несущего за собой листву по мостовым. Как она шла сегодня – рывками, так и он воспринимал ее – обрывками, будто кленовыми листьями.
Откуда он это знает? Почему сейчас? Почему среди мая, когда полагается любить весну?
Ник поднялся с постели. Марьяшка, спавшая на соседней подушке, которая теперь пахла ее духами, лишь плотнее накрылась одеялом, а он сам – двинулся на кухню, заваривать себе чай и курить. Глотать воздух. И, раскрыв окно, смотреть звезды. Видеть небо – сейчас почти черное. И задаваться вопросом, что его так торкнуло, что он чувствует себя вывернутым. Выкрученным. Перевернутым.
Сон. Странный сон. Вроде бы, ничего не помнил, и в то же время такая тревога.
Потом он услышал шаги за спиной. Босые ноги шлепали по плитке, пока не остановились очень близко. И Ник почувствовал губы на своей спине и прижавшуюся к нему женщину, мягкую и теплую.
- Не спится? – тихонько спросила Марьяшка.
- Не страшно. Завтра воскресенье.
- А мне на работу.
- Твои работодатели – изверги. Иди ложись, я скоро приду. Только кипятка глотну.
Не ушла. Примолкла, прижимаясь к нему. Пышные шелковистые волосы щекотали кожу. Ладошки скользнули по его телу, пробрались под мышки, пробежались по мышцам груди и застыли на месте. Она его обнимала. У него в голове осеннее небо, а она его обнимала.
- Ни черта у нас с тобой секс по дружбе не получается, - наконец проговорила Марианна еще тише, чем до этого. – Я привязываюсь к тебе, Темиров. Привязываюсь. Хуже Пашки.