Привязываться к местам
***
Привязываться к местам, к вещам, а тем паче, к людям – затратно в первую очередь для души, которая, ей-богу, не так уж богата. Или, если быть точной, лишь совсем недавно стала хоть сколько-нибудь платежеспособной. Тут еще к самой себе за двадцать семь лет не привыкла, что уж говорить об окружении. Нет, конечно, можно привязаться к величественной, как алебастровые скалы, Мод. Как Диана ни сопротивлялась – сложилось. Пазлы совпали, и Мод оказалась рядом. Она регулярно ей звонит, узнает, как дела, как спала и чем питалась. И бесспорным был тот факт, что постороннему человеку, который даже говорит на чужом языке, подчас раскроешься больше, чем тому, что имеет право на безоговорочное доверие и признание. Родителям, например. Своей плоти и крови. Но иногда Диане казалось, что генетические связи лишь разъединяют ее… отдаляют от семьи. Потому что она точно такая же, как мать, как отец. И слишком вовлечена в то, что представляет из себя, в отличие от того, что представляют из себя окружающие. Артистическая звездность слилась в ней воедино с профессорской бескомпромиссностью. Осознанный эгоизм творческой мрази. То, что есть внутри самой себя, несомненно, важнее того, что есть снаружи.
Вот такая теория.
Весьма удобная для нее в ее положении, пусть Наташка и говорит, что это положение только в ее голове, и все давным-давно могло бы быть по-другому. И мама… мама утверждает то же, при этом забывая, что никто из них никогда не был и, даст бог, не будет в Дианкиной шкуре. Уродливой, опаленной шкуре, которую и видеть-то гадко, а уж трогать…
Диана содрогнулась, глядя на себя в зеркало, и, торопливо пристроив джинсы на вешалку, вскарабкалась в кресло. В целом, дрожь от самой себя ее уже не брала, но иногда накатывало, когда она начинала забывать, а потом вспоминала снова. В конце концов, восхищенные взгляды, сопровождавшие ее на улицах, способствовали забыванию. А зеркало – нет. Зеркало – честное.
В салоне было шумно. Ребята-мастера переговаривались между собой за дверью. Ее Руслан торчал над эскизом рядом, на табуретке. Слава богу, ее расположили в отдельном кабинете – нужно раздеваться разве что не догола, потому в общем зале никто ее не видел.
- Как тебя так угораздило? – спросил Русик, словно бы между прочим, как мог бы спросить попутчик с праздным интересом к человеку, который ему и интересен-то только из-за этих шрамов, на которые нельзя не обратить внимания.
- Несчастный случай, - отмахнулась Диана. Она всегда так отмахивалась, когда задавали вопросы, которые ей не нравились. – Оказалась в неправильное время в неправильном месте.
- Судя по площади, могло быть хуже.
- Обошлось.
- Зато живая. И задница у тебя что надо.
Ди кокетливо фыркнула и подкатила глаза. Конечно, ни слову не поверила. Но сделать вид, что комплимент попал в цель – святое. В конце концов, последние годы она не вылезала из спортзала ради той формы, что сейчас имеет. За годы лечения мышцы порядком ослабели, а родители лишь способствовали этому: нельзя, сиди, отдыхай, терпи, ешь. Бассейн два раза в неделю после разрешения врача ее привел в тонус, но его ей казалось катастрофически мало – она очень долго будто одержима была своим телом. Лишь недавно стало отпускать, но спорт уже вошел в привычку.
Пока человек испытывает боль – он знает, что он жив. Ди только так и определяла это от операции к операции. Потом, когда боли уже не стало, запуталась. Забыла, как это, когда не болит. Оно истерлось из памяти, жизнь вошла в фазу механики, она сама больше не удивлялась каждому следующему вздоху. А воспоминания о боли ушли в небытие.
«Но я все еще тут», - напоминала она себе. И искала тому подтверждений.
Ей сказали: в целом, ты здорова и можешь вести тот образ жизни, который хочешь вести. Это «в целом» – ее и прикончило. Нет более неподходящего слова для поддержки, чем это единственное. Потому что в том смысле, какой был ей важнее всего, – она до конца никогда не оправится. Она не станет играть на сцене. Она едва ли найдет человека, который, раздев ее, не ужаснется. Она даже на пляж сходить открыто не может!
Только и радости, что «в целом здорова».