- Если бы ты мне позвонила, ты бы знала, что я в соседнем доме, в кафе, чай пью! К тому же, в такое время являться к своей совершеннолетней дочери – еще более неприлично! – взвилась Ди и отлепилась от стены. Материны вздохи о необходимости объятий ее не удивляли. Она их понимала. Она любила и мать, и отца, и Лёку. Но любовь – это не только объятия, это еще и открытый кислород. А ей его не давали все то время, что она находилась под их опекой, даже поправившись.
«Поставь на пол».
«Не утруждай себя».
«Тебе нужно больше отдыхать».
«Сцена – не совсем то место, где ты сможешь чувствовать себя комфортно».
«Ты можешь выбрать все, что хочешь, с учетом твоих нынешних возможностей».
«Не думаем, что тебе стоит выходить на очное, можно прекрасно учиться дома».
То, что Ди все-таки закончила гребаный иняз, – вообще чудо. Родители с большой радостью до конца дней оставили бы ее дома, под цепким и бдительным оком Нели. Ди этим временем как могла – воспользовалась. У нее всегда была склонность к языкам, те давались ей так легко, как если бы она просто щелкала семечки. И к своему возрасту она говорила на четырех европейских языках, не считая родного, и примерялась к изучению пятого. Так она нашла работу переводчика в Нормандии, ставя единственным условием для себя – быть подальше от дома, и рванула туда, планируя никогда не возвращаться.
И только после этого отец стукнул кулаком по столу и запретил Владе вмешиваться.
«Хватит делать из нее калеку! - орал он матери, о чем Ди никогда так и не узнала, но могла только догадываться. – Дай ей жить так, как она хочет! Не получится – вернется, никуда не денется!»
Не вернулась. Тогда – нет. Теперь – совсем на других условиях, о чем в прежнюю пору и подумать не могла, ежедневно отправляясь в судоходную компанию Гавра из маленького домика на побережье, и там вела скучную работу с документами.
А через год с ними со всеми случился «Пролив», который то ли жизнь перевернул с ног на голову, то ли поставил все на свои места. Оставаться совсем в тени Диана Белозёрская по-прежнему не могла. «Пролив» сделал ее независимой, финансово свободной и более-менее популярной. Достаточно, чтобы сейчас страдать ерундой, разыскивая родственников бомжа Музалёва.
- Как будто ты можешь кого-то привести, - проворчала мать, врываясь в Дианкины рассерженные мысли. – Нет, глупости наделать – это ты запросто. Тут даже спорить не буду. Но с мужчиной что-то серьезное – это не про тебя.
- А может, у меня несерьезное?
- А с несерьезным у тебя не получится. Ты вся в меня – если встрянешь, так уж встрянешь. Тем более, с твоими проблемами.
- Я не подписывалась на душеспасительные беседы в одиннадцатом часу ночи.
- Ты допускаешь мысль, что в них нуждаюсь я? Что это мне сначала надо было принять, что моя дочь – не... нездорова. А теперь прямо противоположное – что она абсолютно нормальная и при желании вполне... вполне может добиться чего угодно.
- Не торопи меня. Я не могу добиться чего угодно. Я приспосабливаюсь к миру вокруг, и тебе это известно.
Мир вокруг все еще казался ей наполненным всякой дрянью, которая при соприкосновении с ее ранами может вызвать заражение.
- Тебе нужна семья, - гнула свое мать. – Нужна, вам обеим с Олей. Но почему-то вы обе выбираете одиночество. И поверь, я говорю сейчас даже не о себе с отцом. Я говорю о том, что каждый человек выбирает ближнего. Того, кто всегда поймет и поддержит. Это и называется взрослением. А вы все как две девочки. И ладно Оля! Она всегда была не от мира сего. Укатить в глухое село на край света – это в ее стиле. Но твои… иголки… колючки – они совершенно не обоснованы. И не уместны. Ведь мы же так старались!
Дианкин край света находился несколько дальше Лёкиного. Лёка, в конце концов, свой нашла куда ближе, хотя и не спешила этим делиться с семьей. Ди – тоже считала, что нашла. Но эта неудовлетворенность, которую она испытывала день за днем, говорила ей об одном – это все не тот край, который ей действительно нужен. Ведь как получается? С края уже никуда не денешься. Край – это место, в котором предстоит остаться навсегда. Значит, там должно быть хорошо. Ей спокойно – но не хорошо.