- Мы и не договаривались, - заявил Владимир Антонович, вальяжно устаиваясь на указанном месте. – Но я как-то так себе подумал, дай загляну, узнаю, как там продвигается... ну по поводу моей невестки, земля ей пухом.
- Продвигается, - с улыбкой кивнул Ник. – Появились новые интересные обстоятельства, будем разбираться.
- Обстоятельства новые? – хмыкнул Русаков. – Какие там могут быть обстоятельства? Не в себе была баба. Нажралась дряни и кончилась.
- Из-за чего она была не в себе? – тут же отозвался Темиров.
- Насколько я знаю со слов Алексея, приревновала его, устроила скандал, а ему много слушать недосуг, у него работа... вот и натворила дел. И жалко ее, и не сделать ничего. Чтоб отпели – пришлось попу бабок сунуть.
- Очень по-христиански, - мрачно пошутил Темиров и тут же прикусил себе язык. Но, похоже, Русакову самому сделалось смешно. Уголок его рта пополз вверх.
- А что было делать? Ларису... Мать ее... тоже жаль. Так что, майор, никаких других обстоятельств в этом деле быть не может. Вот этот мой договор с попом – самое большое зло, которое мы ей сделали, дуре.
- Мы?
- Мы. Наша семья. И на этом предлагаю тебе сворачиваться. И никаких новых обстоятельств.
Ясно. Перешли к панибратству. Или к фамильярностям – как поглядеть. Ник поднялся из-за стола и прошел к окну. Только для того, чтобы не сидеть и на что-то отвлечься. Этот добродушный мужик напротив давил. Но не подавлял. Однако для того, чтобы оставаться с ним на равных, надо было поднапрячься, а это непривычно. Напрягаться, чтобы сохранять собственную значимость.
- Но, к сожалению, они есть, - медленно, но очень уверенно сказал Темиров. – И я как следователь не могу их игнорировать, Владимир Антонович.
- Значит, не просто так к Лорке съездил?
- О, да вы в курсе.
- В курсе. После того, что случилось, за ней мои мужики приглядывают, чтоб ничего себе не сделала. Конечно, в курсе. Орел, ничего не скажешь. Сунулся к обезумевшей от горя тетке и думаешь, что всех победил.
- Лариса Вячеславовна ни минуты не смахивает на обезумевшую от горя тетку. И единственное, что ею движет, – это желание обеспечить безопасность внучки.
- Ага. И обосрать Русаковых с ног до головы, чтоб отобрать Алёнку. Ее мотивы нам известны!
- И тем не менее, нам необходимо проверить поступившие сведения.
- Ничего ты проверять не будешь, - с нажимом проговорил Русаков. – Ничего, ясно? Я с тобой пока еще по-хорошему разговариваю. Никаких новых сведений нет. А если есть, то ты их прямо после моего ухода сам сожрешь. Анжелика траванулась – и на этом все. К родственникам моим ты больше не лезешь. К друзьям тоже. Никого из моих – не трогаешь. И будет тебе счастье. Я с тобой лично пришел разговаривать, ты понимаешь, что я ни с кем из подобных тебе лично никогда не разговариваю?
- Видимо, от них не зависит останется ваш сынок на свободе или сядет, - все еще спокойно отбил подачу Темиров.
- Это от тебя ничего не зависит. Ничего. Потому что посмеешь пикнуть – завтра тебя здесь не будет. А будешь совсем в другом месте. Понятно?
- Понятно.
- Ну вот и замечательно. Раз мы друг друга поняли, - проворчал Русаков, поднимаясь. – У меня разговор простой. Сольешь это все – я в долгу не останусь. А полезешь на рожон – сдачи дам.
- Это логично и ожидаемо. Хорошего дня, Владимир Антонович.
- И тебе, майор, интересного.
- Сука! – изрек Ник закрытой двери в упор. Дверь, что характерно, взаимностью не отвечала.
Он оторвался от подоконника и заметался по кабинету, будто не мог найти себе то положение, в котором выход его ярости будет наиболее оптимален. Да и нет такого положения. Разве что при виде Алешеньки Русакова на скамье подсудимых.
А значит, закурить. Назад в окно. В форточку. Чхать на Игорька. Чхать на Мишку. Потому как остыть явно надо было. Впрочем, его остыванию мало что способствовало, а натворить дел в таком состоянии раз плюнуть. Себя Темиров тоже знал слишком хорошо. Вот и смолил, на голом упрямстве вцепившись в оконную створку, будто бы это единственное, что его может удержать.