По зрелом размышлении надо спускать это чертово дело на тормозах. Темноту повесить[1] и забыть как дурной сон. Будто бы в реальности ничего не было. Галдыря не послушал, хотя бы этого урода послушай, такие слов на ветер не бросают. Оставить родителям счастливую старость, хоть раз в жизни о них подумать. Пан или пропал – в таких случаях не работает. И не сработает.
Окурок нахрен в окно. Глухой стук створки. Поворот ручки.
И одновременно с этим – ворвавшийся в кабинет звук входящего звонка. Мишка звонил. Горемыка дежурная.
- Бомж с развороченным горлом на Маяковского у тебя был? – без приветствия, без вступления. С места в карьер.
- Ну?
- Второй, в том же районе.
- *б твою... Ты на месте?
- На месте.
- Ща буду. Адрес скинь.
И нырнуть в этот мир из того, в котором только и нужно, что вовремя определить, ху из сундук[2]. И полбеды, что тебе от сундука нихера не надо. Беда в том, в том, что ему нужно от тебя.
- Где он? Что? – едва руки друг другу пожали. Обычный жилой дом, район девятиэтажек, близнец его собственных пенатов, находившихся в пяти минутах быстрым шагом. Утро – тоже обычное, для мая – теплое даже утро. Как же не хочется в темноту.
- Когда его нашли, живой еще был, без сознания. А скорая не успела, - Мишаня поморщился, вынул из-за уха сигарету, сунул в зубы и пожевал, так и не поджегши. – Порезали дерьмово, неумело так… только промучился мужик.
- На все воля божья. Мой тоже распорот был дилетантами, - хохотнул Темиров и мимо Мишки пошел к крыльцу. Работать. Лучше всего он определенно ладил с трупами – они хоть не выёживались.
[1] Приостановить предварительное следствие
[2] Клиент при деньгах, который готов заплатить, чтобы его отпустили
Ну а кто она, если не ёж?
***
Должно быть, Половчику она сейчас казалась выёживающейся. Да и не только ему. Матери, отцу – тоже. Да даже Мод иногда. С другой стороны, ну а кто она, если не ёж? Злобный, отфыркивающийся, выпустивший наружу разом все свои колючки.
Парадокс: все вокруг представляют себе ежа чем-то вроде уютного дополнения к августовскому ночному саду на даче загородом. Или еще хуже – героем мультфильма, навьюченным яблоками и желудями. Мало кто помнит, что в действительности еж не прочь полакомиться жабой. Или ящерицей. Или улиткой.
Когда Диана была ребенком, до Лёки, Лёки еще не было, то в ее мире была только она сама и мама с папой, которые ее обожали. Она смутно помнила то время, но кое-что все-таки помнила: вечер, август, сладкий чай и пирог. И шуршанье в кустах, которое они слушали с улыбающейся Владой. Ребенком она не имела режима, засиживалась допоздна, сказывалось и теперь. С организованностью до сих пор беда. Зато когда Влада скомандовала наконец отбой, они вдвоем устроились на одной кровати. Все это было в тумане. В тумане была и мама, но зато четки́ были объятия, когда маленькая Ди уткнулась носом ей в грудь, откинувшись на мягкую подушку, чёток был стрекот сверчков, доносившийся из открытой форточки. И чётко погромыхивание посуды – это отец остался убирать после ужина в саду, догоняясь в упоительном одиночестве остатками молодого вина со дна графина.
«Пока не допьешь все, что есть, совесть не забудется сном», - это были слова Влады, бог его знает из какого времени, до Лёки или после. Но уж точно до того, как профессор Надёжкин сошел со скользкой тропы маячившего алкоголизма на широкий путь светила философии, пыль с которого сметали букетами метровых рубиновых роз.
Раскачивался суровый фонарь, заглядывая в окно. Волшебство подстерегало на каждом шагу. Только веки все тяжелели, и нежный аромат материных духов ее баюкал.
А потом щелкнул выключатель – резким светом по глазам. И прозвучал отцовский веселый голос: «Девчонки, я вам ёжика поймал, смотрите!»
Ди усмехнулась про себя. Какое незамысловатое было счастье. Всецелое. Она налила ежу молока в блюдце и досадовала, что он взъерошенно сворачивается в клубочек.
Куда ёж делся потом – не помнила.
Зато в том же «потом» сгорела дача. Уж это точно было, даже если она бы и рада забыть.