Кричать она перестала уже в Этрета, изменив все, что смогла изменить, и этими изменениями склеила себя кое-как в тех местах, в которых этого не сумели сделать хирурги. С тем и жила. Как умела, так и жила, года три уже спала тихо. И даже на спине. Хотя физическая боль прошла давно, но Диана очень долго не решалась лечь на спину, ягодицы и поясница обгорели лишь немного меньше ног.
Зато вот сейчас, почти не раздеваясь, завалилась на спину на диван, отчаянно пытаясь отдышаться и соображая: пиджак оставила в машине Темирова. Вместе с букетом, который по дороге завял и даже уже облетать начал. Черт с ним, с пиджаком. Черт с ними, с маками. Лишь бы не приходил. Лишь бы дал успокоиться.
Не выходило. Ни черта не выходило, и причина не в том, как вел себя Ник. Что с него взять, обычный мужик, прет напролом. Причина в том, как она на него реагирует, как резко обостряются органы чувств, как мурашки мечутся по изуродованной пояснице, как вздыбливаются волоски на руках.
Даже там, внутри нее – налито, тяжело, горячо. И от того, что снова не получила такой ожидаемой разрядки, едва не плакала. Сдохнуть хотелось, и не от стыда, не от разочарования, а потому что ей нужен мужик. Ей прямо сейчас нужен мужик.
Ей двадцать восемь почти, и последний секс у нее был в девятнадцать. Сегодня накрыло так, как не накрывало давно. Можно сколько угодно оправдывать себя тем, что Темиров дал ей эмоции и чувства, в которых она как женщина нуждалась, что он какой-то там исключительный и она уже почти влюблена в него, но Диане хватало мозгов признавать, что ничего подобного не произошло. Ей хотелось, чтобы ее трахнули. Чтобы живой, теплый, сильный мужик. Не собственные пальцы, не игрушка из секс-шопа, а мужик.
Тупо глядя в потолок пустым взглядом, Диана тонко всхлипнула. И сдаваясь, подрагивающими руками вынула из-под головы подушку и привычно сунула ее между бедер, все еще саднящих после последнего тату-сеанса. Пальцы, не расстегивая пуговиц, скользнули под джинсы, под резинку белья, к паху, где целыми проплешинами не росли волосы и где на коже отчетливо прощупывались небольшие рытвины. Ткань натянулась. Швы и тонкие полоски стрингов врезались в промежность. И Диана, задышав еще чаще, двинула бедрами, потираясь о чертову подушку. Еще раз. И еще.
Не то. Не так.
Перекатилась набок. Зажала подушку крепче, усиливая трение, и стала двигаться, слушая, как колотится ее долбанутое сердце.
Это несправедливо, когда человек, тем более, женщина, потеряв сексуальную привлекательность для противоположного пола вследствие травм или инвалидности, не перестает хотеть нормальной жизни, помнит ее, эту нормальную жизнь, в которой есть в том числе и секс.
Первые месяцы и даже годы было больно. Боли было очень много. Боль была плотной. Ее муки были плотными, они тупо были ее частью, заменив ей конечности, и подчас Диана считала, что это важнее ее самой. Не вылезала из больниц. Пережила, выстояла. С семьей, с психологом, будь он неладен. С попытками строить планы. Поступила в иняз, выучилась по удаленке. Выдержала. И операции, и реабилитацию, и ненормальную опеку, превратившую ее в пленницу собственных родителей, не желавших ей ничего, кроме добра. И сама не заметила, как за четыре года получила относительно функционирующее тело и абсолютно вымотанную душу.
Назвать момент, когда перестало болеть, Диана не могла. Но могла четко назвать момент, когда поняла, что перестало. Она стояла на речной набережной недалеко от их высотки, куда изредка выбиралась подышать, и смотрела на спокойную воду, думая, как вышло, что дальше этого места так давно не ходила от дома.
А через секунду, вцепившись руками в кованый парапет, поняла – не больно. И сделала шаг. Другой. Третий. Уходила все дальше, дошла аж до входа на станцию метро, и осознала, что у нее ни проездного, ни жетонов, ни денег. У нее – только она сама, и больше никого и ничего. И так жить невозможно. И из этой ямы она обязана выбраться.
Спустя два месяца Диана заключила контракт, по которому удрала на край света, в Этрета, где прожила еще почти пять лет, знакомясь с собой и с миром вокруг. Училась радоваться тому, что осталась жива, искала смыслов, думала о том, почему чувствительность утратили не только отдельные участки тела, но и фрагменты души, которую теперь мало что трогало.