О том, кем она является, напоминал глянцевый томик, обосновавшийся на соседней подушке. Темиров проглотил его за две ночи: на дежурстве в СОГ и между отсыпаниями. Проглотил и не знал, что теперь делать, когда будто души коснулся.
И это было гораздо неприятнее осознания, что они принадлежат слишком разным социальным группам и имеют по этому поводу слишком разное мировоззрение. И возможности тоже разные. Куда ему до всего того, к чему она привычна? Что бы Диана ни утверждала насчет своей нормальности, обыкновенности и сестре-спасателе, ни нормальной, ни, тем более, обыкновенной она не была, даже если сама в это искренно верила.
Это отчетливо читалось в написанном ею романе, определенно талантливом, хотя и очень женском, и намного худшее заключалось в той обреченности, в которой он был написан. Будто в колодец падаешь, и ледяная вода – еще не самое страшное, что ждет на дне.
Хотел бы Ник себе такое? Определенно нет. Диссонанс был бы полным. Категории их суждений были слишком разными, то, что составляло ее обыденность, ему даже в голову не приходило. В ее случае – это тоже рабочая схема. Она его вряд ли когда поймет.
Но трогало. Цепляло. Удерживало взгляд – не отвернуться. И вся подсознанка орала ему: Темиров, оно тебе нинахера!
Вот и грузился чем угодно подальше, кем угодно подальше. И делал то, что должен был делать по совести.
Галдырь вызвал его к себе на беседу спустя еще два дня. Ровно столько понадобилось Темирову, чтобы закрыть бреши в своей реальности, где нет места Диане Белозёрской. В этом мире Мишка с ухмылкой глядит, как Ник поднимается из-за стола, и проговаривает не без сарказма: «Ну, теперь, брат, держись!» А Галдырь встречает его ледяным молчанием. Молча указывает на стул напротив, молча наблюдает, как Ник пересекает кабинет. Молча достает из-под локтя казенный конверт формата А4 и, испытующе глядя на него в упор, протягивает своей холеной рукой.
Ник автоматически забрал конверт, успев приметить лишь штемпель с адресом отправителя, и отзеркалил выражение лица полковника. Это и развязало установившееся в помещении беззвучие.
- Рано мы тебе майорские погоны нацепили, Темиров, вот что, - процедил сквозь зубы Галдырь, но вышло как-то устало. Видимо, именно это его и взбесило – взорвался: - Не объяснишь мне, какого хрена я об этом узнаю только сегодня? Если б на меня письмо в канцелярии не расписали, то не судьба бы, да?
- Исключительно из благих намерений. Берег ваши нервы, товарищ полковник, - отчеканил Ник, не поведя и бровью. Привычный он был до воплей начальства.
- Лучше бы ты себя поберег! Ты что творишь, Николай? Я ж просил, я объяснял, чем грозит! Так ты в обход меня полез?!
- Я вам тоже, Петр Яковлевич, объяснял, вроде бы, что не остановлюсь и доведу до конца, - сдержанно и совершенно серьезно отрезал Ник. Время шуток-прибауток, похоже, закончилось. – Нету у него никакого алиби. Нету! Если бы вы вникли, вы бы сами видели зазор в его перемещениях. И камеры наружного наблюдения его маршрут, на котором он настаивал, не зафиксировали. И трекер у него так вовремя из строя вышел. А его пребывание в ресторане было уже после убийства. Это все запротоколировано.
- Да?! Протоколы, значит, катаешь? Бумаги шьешь? Куда? К какому делу? Квалифицировано как суицид!
- Переквалифицируем.
- А может, покажешь, откуда у тебя эта запись вообще взялась? Заява от Мищенко где? А? Я тебя спрашиваю!
- Нету.
- Нету? Ты в уме?!
- Учитывая сложность ситуации, я решил пока сам проверить, чтобы не подставлять ее как самое незащищенное лицо, - все еще ровно отвечал Темиров, едва сдерживаясь, чтобы не дать волю собственной злости.
- И потому подставился. И меня подставил, гаденыш. Проверочки давно не было? Что сидишь? Открывай письмо и читай! Читай! Тебя за идиота держат и твоими руками все… а мне прикрывай! – багровый, как вареный рак, Галдырь наконец заткнулся и в полном изнеможении откинулся на спинку своего стула. Дышал тяжело, сквозь сцепленные зубы, и, расстегивая пуговицы кителя, так смотрел на Темирова, что тому сделалось не по себе. Он медленно сглотнул и опустил глаза к конверту. Вынул письмо с ответом из института и несколько секунд вглядывался в ровные строки черных слов на белом листе бумаги, пока те не заплясали. Потом рывком – снова на Галдыря. И почти натурально выдохнул:
- Не может быть!
- Может. Прикинь! Может, майор! Тебя, вот такого самого умного, ушлая тетка на*бала. И не предъявишь ей нихрена – скажет, что ничего тебе не давала. Нравится?