Последнее, что он помнил, это негромкий голос кого-то рядом: «Харе, валим!»
И ему на ухо: «Тебе передали, что это было на сдачу. Сам знаешь за что».
И на этом все. Он так и остался лежать в арке и смотреть на темный квадрат неба между чернеющих стен двора.
Крупная поломка
***
Небо не в пример прочим ночам казалось ей потрясающе ярким. Светлым и будто усеянным звездной пылью. В их районе электричество накрылось, какая-то крупная поломка. Небо оживает лишь тогда, когда гасят землю, и это вполне справедливо. Не должно гореть все сразу.
Ноут, вот, к примеру, разрядился, а свет так и не вернулся. Диана успела дописать главу, и на том спасибо. Но ей определенно хватило бы запала сдвинуть сюжет еще немного дальше, а батарея сдохла раньше, чем ее вдохновение.
Герой выходил занятный, писать его было интересно, но во что в итоге выльется, она пока и не задумывалась. Если совсем откровенно, Диана мужиков в принципе не очень-то понимала, хотя и хорохорилась. С ее прошлым и настоящим прожженную бл*дь разве что изображать, ага.
Так какого черта? Куда он пропал?
Она уж готовилась отстаивать свой статус недоступной стервы, ломать комедию дальше. А он взял и пропал ровно в тот момент, когда, поразмыслив, Диана пришла к выводу, что дело вовсе не в ее проблеме, а в том, что Темиров прав: он действительно нравится ей. Не как объект сексуальных фантазий, а просто потому что с ним весело и легко. Она тысячу лет так не веселилась, как последнее время, когда то тут, то там, будто чертик из табакерки, выпрыгивал Ник и устраивал для нее шоу. И она ведь верила – только для нее. Вряд ли он с другими так изгаляется, типаж по ее разумению не тот.
Эта мысль нагрянула совершенно внезапно, на материнском творческом вечере в театре, когда та исполняла фрагмент из своей звездной роли Пиаф в спектакле «Жизнь взаймы». Ди сидела в кресле, прямо между отцом и Матвеем, и досадовала, что не взяла Наташку наперекор просьбе матери. Парфюм Половчика теребил ее рецепторы и вызывал острое желание покинуть зал в направлении уборной. А когда он протянул руку вдоль подлокотника раскрытой ладонью вверх, коснувшись ребра ее ладони, Диана вдруг осознала, в чем дело. Матвей будет болеть в ней всегда. Она так долго его хотела в прошлом, что дай ей его теперь – взаправду, а не суррогатом – ни радости, ни счастья, ни даже удовлетворения она уже не испытает. Мама ничего в действительности не знала о них. Не знала о том, как ее дочь бросилась в жернова в самой юности. Она пропустила тот момент, когда Диана сошла с ума. Мама видела Матвея под дверьми реанимации после пожара. Он ведь приходил несколько раз поначалу, чувство вины не давало ему оставаться в стороне, тогда он еще не до конца просрал свою человечность. Представил Владе какую-то лайтовую версию случившегося трэша, в которой никто ни в чем не был виноват. Мама ее приняла, Диану она устроила – к чему маме знать, что ее дочь вела себя, словно законченная потаскуха. Но она ведь не представляла тогда, что наживет себе в итоге проблему. Не представляла, что настанет день, когда начнет испытывать подобные чувства. Ей не тогда отре́зало, как бы себя ни убеждала. Ей сейчас отреза́ло.
Она не нравилась себе, когда с ним.
Но весь мир ей нравился, когда она каталась с ментом Колей Темировым на чертовом колесе.
Это потом он своими выходками разбудил в ней одновременно два сокрушительных чувства: животное желание и животный страх.
А в те минуты на колесе она была в восторге.
В зале Диана проигнорировала руку Матвея возле своей. А позднее, во время вечеринки, ляпнула, вроде бы, в шутку, что получить раствором кислоты в лицо она бы категорически не хотела, потому лучше вместе перед камерами не мелькать. И тут же пожалела о своих словах. Как он побледнел! И каким ничтожным сейчас казался!
А ведь она уже знала. Наташка разведала и доложила: Половчик действительно выбивал финансирование в «Синема-стрит» под какой-то проект. Как забавно. И Матвея, и маму можно понять. Первый пытался удержаться наплаву всеми доступными способами. Вторая надеялась удержать любимую старшую дочь в стране. И оба вряд ли до конца осознавали, какое совершали зло по отношению к ней. Мать – по незнанию, Матвей – по необходимости. Попытка осчастливить калеку. И поступить по совести, и сыграть свою лучшую роль в благородство, любовь и вину.
И все же Диана не понаслышке знала и о вине, и о зле, сама была отнюдь не положительной героиней в чужой судьбе. И до сих пор боялась открыто думать и об этой стороне своей биографии и своей натуры. Ну ее к черту, эту бездну. У нее от подобных мыслей до сих пор зубы клацают.