Ее взгляд ощупал его всего, чтобы оценить масштабы катастрофы.
«Жить будет», - не без облегчения успела подумать Ди. И только после этого позволила себе всерьез ужаснуться. Лицо его представляло собой слепок кожи, грязь и крови, из которого торчал опухающий нос. И судя по оттенкам, разливающимся по нему даже в свете телефонного фонарика, рисковало к утру превратиться в замысловатый образец живописи художника-абстракциониста.
Кандинский отдыхает, блин.
И что-то подсказывало Диане, что тело под извалянной по асфальту одежде, выглядит не многим лучше. Но самое большое беспокойство, пожалуй, вызывало то, как Ник прижимал к бедру рукав собственного кителя, валяющегося рядом. Нет, вряд ли артерия, но кровотечение там явно есть, а хорошего в нем самом по себе мало.
- Руки-ноги шевелятся? – резковато спросила Диана, не ожидавшая от себя подобного тона.
- Не сломаны.
- А там у тебя что?
- Ножевое.
- Черт. Дай гляну.
Ди села возле него на корточки. И вдруг осознала, что он, наверное, еще и замерз. Тянуло тут дико. Убираться отсюда надо. Она протянула ладонь, коснулась его напряженных пальцев. Горячие все же, что ничего не значит по сути. И Темиров медленно убрал в сторону руку. Диана не менее медленно, осторожно развела в стороны рваные края ткани брюк и сглотнула. Рана действительно была небольшой, но черт… она понятия не имела, насколько глубокой. Как такое определишь? Обнадеживало, что кровь уже не хлестала. Она осторожно нажала на воспаленную кожу рядом, никак не реагируя на удивительные конструкции обсценной лексики, прозвучавшие из уст Ника. Сочилось. Не сказать, что сильно, но, может, тут шить надо?
- Я скорую вызываю, - проговорила Диана.
- Иди нафиг со своей скорой, само заживет! – недобро прогрохотал болезный. – Мне домой надо, сам не дойду.
- Так света нет, ты мне предлагаешь тащить тебя на девятый?
Ник молчал, буравя ее воспаленным взглядом.
- Ты серьезно? – вычленила она, чем это все грозит лично ей. Но Темиров по-прежнему не отвечал, совершенно не оставляя ей выбора. Несколько секунд она переваривала его… ну, даже не просьбу, а приказ. А потом, глядя на него из-подо лба, выдала:
- Я правильно понимаю, что полицию тоже не вызывать?
- Умница, дочка. Полиция на месте.
Господи, этот придурок даже в такой ситуации умудряется хохмить. А как же святое правило любого мужика в недуге? При малейшем физическом дискомфорте превращаться в злобного подыхающего лепрекона? За что ей подобное счастье? Она почти десять лет не грешила и вела праведную жизнь!
Выдохнув, чтобы хоть как-то успокоиться, она обнаружила, что в реальности больше и не нервничает. Сдуреть можно. Ее руки деловито перевязывали его рану собственным шарфиком. Шелковым, между прочим, Дольче Габбана, принт с алыми розами. Был любимый.
- Ну, ладно, Темиров, - проговорила она, подхватываясь на ноги, - раз такой умный, то харе прохлаждаться. Пошли, что ли?
Он кивнул, никак не менее решительно, чем она. И позволил ей взвалить свою помятую тушу на плечо. Утрированно, конечно, но оперся он на нее неслабо – колени задрожали от такого счастья.
Ладно, детка, ты в зале и не такие тяжести тягаешь… Не такие: Темиров ее килограммов на сорок тяжелее, но хоть и старается не наваливаться, ей-богу, хватает впечатлений.
Ему, впрочем, тоже. Вон как побледнел, даже сквозь кровь и грязь видно. Ни слова не говорит, сосредоточен. За то время, что они шли к его подъезду, Ник действительно ни звука не издал, кроме горячего дыхания возле ее уха. А она в ужасе была от одной мысли, как он будет подниматься наверх. Он ведь даже от ее осторожных движений на его корпусе дергается – больно. А то целая лестница.
Впрочем, хоть в чем-то им должно же было повезти? И это случилось аккурат тогда, когда они преодолевали ступеньки крыльца.
Свет.
Яркий свет из окна первого этажа. И Диана едва не взвизгнула от радости, еле удержавшись от подобного ребячества. Да, она тащит девяностокилограммовую тушу местного мента и радуется, что в квартале восстановили электроснабжение. Докатилась же.
- Потерпи еще немного, - вдруг услышала Ди у своего уха и повернула лицо к Нику. Черт, пора заканчивать этот цирк. Он еле ноги переставляет, в гроб – и то краше кладут хотя бы потому, что гримируют, а распереживался, что ей тяжело.