Ник глаз не открывал, но улыбался. Выглядел сейчас, наверное, раскрасавцем – не дай боже. Диана тоже ему улыбнулась, он это слышал и почти осязал. Вряд ли он повторит это утром, когда после ночи все наверняка только хуже станет, едва действие обезболивающего закончится, а адреналин перестанет его поддерживать, но прямо сейчас он бы еще раз дал себя избить, чтобы наконец-то избавиться от сомнений, одолевавших в последние дни.
- Будет тебе больничный, - наконец сказала Диана. – Я договорилась, завтра утром мамин знакомый врач сможет открыть.
- Спасибо, - прошептал Темиров и открыл глаза – на ее лице действительно была тень улыбки, которую она только-только стерла с губ.
- Ты уверен в том, что делаешь?
- Пока это единственный вариант.
- Как скажешь. Ешь, Ник. Пока теплое.
Он неуклюже приподнялся на подушках
- А сама?
- Я ужинала.
- Все равно. Хочу с тобой.
- С тобой ужинать – из спортзала не вылезать, - усмехнулась она.
- Есть и другие способы согнать вес, - легкомысленно выдал он, осторожно откусывая от бутерброда. Диана предусмотрительно срезала с хлеба корки, чтобы не так больно было кусать. Перевел дыхание – терпимо. А после поднял глаза, чтобы узреть, что ее щеки превратились в два алых цветочка. Но, держа лицо, она задрала носик и заявила:
- Ты сперва оклемайся, а потом о способах рассуждай, - и все-таки потянулась за чаем. И, что характерно, румянец исчез за светлыми волнами волос. Он бы и не понял, если бы так вовремя не взглянул. И это открытие тоже немало его удивило.
Потом Ника снова начало вырубать. И пока Диана наматывала круги вокруг дивана, в очередной раз интересуясь, подействовали ли таблетки и не принести ли чего, опуская вниз ролеты, прикрывая картинку из окна, он успел сонно подумать, что чего никак не ожидал, так это того, что она примерит на себя образ эдакой наседки. Или, может быть, правда настолько прониклась? В конце концов, чем он хуже бомжа?
С этой светлой мыслью и задрых, оставив ее наедине с Апокалипсисом в собственной аккуратненькой черепушке. Несколько секунд она стояла возле подоконника, глядя на спящего Ника, и пыталась понять, что делать дальше. Обещала же не уходить. Да и как тут уйдешь, когда человеку в любой момент может стать плохо? Ему же наверняка досталось гораздо сильнее, чем он сам хотел ей показать. И какая-то щемящая нежность пополам с жалостью прямо сейчас, когда она смотрела на спящего мужика напротив, не давали ей сделать вдоха. Никак не уйти. Тем более, обещала.
Она все же сделала несколько шагов к дивану и только потом осмотрелась. Худшие предположения подтверждались. Все это время не имея возможности разглядывать его жилище, она лишь теперь осознала, что в комнате даже кресла нет, чтобы устроиться в нем на ночь. И значит, только возле него.
Зато если поднимется температура, она точно почувствует, - утешила себя Диана, выключила свет и скользнула к нему, не раздеваясь, хотя было достаточно жарко. Но куда раздеваться-то ей, с ее-то чешуей вместо кожи? Даже носки оставила на ногах от греха подальше.
Легла на спину. Рядом устроила свой телефон, чтобы держать все под контролем. Нашла в темноте руку Темирова. Та была действительно не очень горячей. Скользнула подушечками пальцев по счесанным костяшкам его. И тут же отдернула свою ладонь. Быстро перевернулась набок, отворачиваясь от Ника, сунула руку под подушку и наткнулась на книгу под ней. Твердая, глянцевая обложка, острые уголки.
Усмехнулась.
Достала и приблизила к глазам. Засветившийся экран телефона дал возможность прочесть:
«Диана Белозёрская – Пролив».
«Пролив»
***
Она и проснулась от того, что уткнулась щекой в «Пролив». Аккурат в острый его уголок.
А может быть, от того, что вдруг стало как-то жарко.
А может, из-за света, пробившегося в щель низко опущенных ролетов.
Нет, последнее вряд ли. В комнате было сумрачно. Но дышалось не так, как всегда. Тяжело и горячо. Диана двинула рукой, чтобы избавиться от книжки, коловшей ее лицо. А после вновь прикрыла глаза, надеясь снова провалиться в сон, который не досмотрела. Тяжело и горячо, но так, как надо. Как ей давно уже хотелось.
И вдруг мозги острым лезвием рассекло: под футболкой его ладонь, распластана по животу, по коже. Большая и теплая ладонь, мешавшая ей дышать глубоко, заставлявшая ее делать усилия. И неожиданно дающая ей это самое чувство: наконец-то все так, как надо.