В его кухне она скрылась, надеясь на спасение.
Спасения искала и после, когда шуршала в холодильнике и у плиты. И потом, едва он снова появился, уже одетый и умытый, хотя и совершенно несчастный, сбежала за спасением в уборную. Ей нужно было чем-то себя занять, занять мысли и занять руки. Потому что иначе это все повлечет за собой такую боль, какой она давно уже не испытывала. Привилегия мучить ее принадлежала Половчику. Все остальное – она сама. Но что ей делать, если эти тягучие и такие мягкие, будто бы поцелуй, чувства к Нику однажды приведут ее к тому же самому: она станет мучиться. И Темирова в этом никак не обвинить. Ему нафига счастье вроде нее? Разве только пожалеет.
Когда она вернулась назад, на кухню, Ник пытался медленно жевать приготовленный ею скрамбл. Хорошо, что не стала тосты делать, их он бы точно не осилил.
Пристроилась рядом. Пила кофе. Черный и крепкий, хотя, если совсем честно, то тоже, как в детстве, любила сладкий и с молоком. Но молока не нашлось, а сахара в банке было совсем мало. Пожалела, оставила Нику. И сделала себе зарубку, что, пожалуй, надо бы этому придурку заказать доставку продуктов. Заботушка, блин. Ну и пусть. Пусть любуется. Но удостовериться, что с ним все в порядке, должна. Иначе… иначе ей будет сложно. Покоя не будет.
- Ты опять завтракаешь не дома, - донеслось до нее, и Диана резко отвела глаза от окна. Оказывается, все это время в него смотрела. На собственный дом. Не ее дом, но тот, в котором жила. Смотрела и нихрена не видела.
- Можешь собой гордиться, - пожала она плечами, - раз с совестью не сложилось.
- Совесть я в детстве на конфетку обменял. Диан…
- Что?
- Сегодня на твое имя отправят посылку. Сможешь завтра забрать?
- В какое отделение?
- Да которое под домом.
- Хорошо.
- И все?
- А что еще?
- Не спросишь, что там и зачем?
Некоторое время, весьма непродолжительное, она молчала. Потом отломила кусочек мякиша от изрядно зачерствевшего хлеба. На главный вопрос «зачем?» она себе, оказывается, уже ответила. Все остальные «зачем?», в общем-то, значения после этого уже не имели.
- Не спрошу, - произнесла она и тут же добавила: - Сам ты хоть бы до машины сейчас дошел, а до почты тебе куда?
- Там телефон и документы пострадавшей по тому делу, о котором я тебе как-то говорил. Вещдоки.
По тому делу, по которому он сам теперь, выходит, пострадал. Это даже такая тупица, как Ди, понимала. И потому лишь кивнула. А Ник продолжил:
- Я не хочу тебя втягивать. Но, во-первых, тебя никто и не знает из моего окружения. А во-вторых, из своего окружения я сейчас никому не доверяю.
- А мне, значит, доверяешь.
- А тебе, значит, да.
- Давно?
- С того дня, как ты пришла узнавать про Музалёва в отделение.
- Звучит серьезно.
- Это и есть серьезно. И вся эта история может быть опасной. Но мы тебя не засветим, обещаю.
- Пофиг, я все равно скоро уеду.
Вилка звякнула о тарелку, издав неприятный захлебывающийся звук. Темиров раскрыл было рот, намереваясь что-то возразить, но Ди не позволила. Вскочила со стула и метнулась к мойке, чтобы немедленно вымыть свою чашку. Вода, бегущая по ладоням, между пальцами, касаясь кожи, успокаивала. Всегда успокаивала. Водой ведь пожары тушат. Но Ник спуску не дал. И совершенно немилосердно произнес, оставаясь сидеть за ее спиной:
- На прощальную вечеринку позовешь?
- Я ненавижу вечеринки, Ник. Девять лет без вечеринок.
- Да? Тогда придется научить тебя на них веселиться, - отрезал Темиров самым беззаботным тоном, насколько это было возможно с дыркой в ноге, и теперь уже сам не дал ей ответить, поднявшись со стула и тем самым обрывая разговор. Болело в его теле практически все до омерзительного ощущения беспомощности. И Диана как истинная женщина немедленно это почувствовала. И если что и имела сказать, то напрочь обо всем забыла, едва узрев выражение его посеревшего сквозь цветные разводы лица.