— Ничего особенного не произошло, дядя. На моем месте так поступил бы любой мужчина, — скромно ответил герой дня.
— Меня тронуло, что ты не стал сразу рассказывать мне об этом происшествии. Не сомневаюсь, что потрясение, испытанное тобой в тот день, не позволило тебе излить душу, ты просто не смог с ходу собрать воедино все детали случившегося. Пришлось несколько дней ждать твоего признания.
— Чему удивляться, — сказал Фабиан, — ты же у нас медик. Суарес просиял.
— Странно, но я не обнаружил рядом с тобой никаких пострадавших детей. Помнится, единственное, что я там увидел, так это игрушечную собачку с выпотрошенными внутренностями. Я что-то стал плохо видеть в последнее время, надо бы проверить зрение.
— Пожалуй, — согласился Фабиан. — Ты начинаешь потихоньку сдавать, дядя.
В тот вечер Суарес не стал нам ничего рассказывать. Он ушел, и мы остались в библиотеке с парой бутылок пива и пластинками Джерри Ли Льюиса.
Я понимал, что история, связанная с рукой Фабиана, не ограничивается теми сведениями, которые стали мне известны. Или, что более вероятно, ничего геройского с ним не произошло. Существующая версия, делавшая из него героя, имела свои достоинства, однако я знал, что истина выяснится очень скоро.
Вы сейчас увидите, что такое понятие, как «истина», мы с Фабианом трактовали весьма вольно. Самой лучшей историей для нас была та, в которую мы с ним верили. Именно это и определяло нашу дружбу. Однако между нами существовало негласное понимание — по крайней мере в отношении меня. Мы точно знали, когда какой-нибудь случай или ситуация выходили за границы правдоподобия.
Фабиан мог рассказывать мне, допустим, о том, в какие жаркие объятия он заключил Верену в кладовке для канцелярских принадлежностей, и я продолжал повествование прямо с того самого момента, когда правда начинала воспарять к вершинам вымысла. У нас имелась собственная методика установления истины. Она не предполагала каких-либо посягательств на доверие к рассказчику и применялась примерно следующим образом:
— Так, значит, твоя рука скользит ей под юбку, и она умоляет тебя не убирать ее, — говорил я. — И тут входит училка. Какой кошмар. Чего тогда удивляться, что у Верены был такой возбужденный вид, когда она вернулась в класс.
— Точно, — соглашался Фабиан. — Я и сам был здорово возбужден, просто не на шутку распалился. Честно.
— Какой облом, — выражал я сочувствие. — Ну ничего, ты особо не переживай, может, в следующий раз все пройдет как надо.
— Конечно, в один прекрасный день это случится.
Далее возникала пауза, после чего я продолжал:
— В том чулане ведь могло произойти все что угодно, верно?
— Разумеется, — отвечал Фабиан. — Там все могло случиться. Все, от полноценного секса с проникновением и до невинного флирта, после которого следует удар по яйцам.
— Поэтому, при данной шкале вероятности, что сказал бы какой-нибудь тип, начисто лишенный воображения, о том, что случилось с ним в том чулане?
— Тип, начисто лишенный воображения, наверное, сказал бы, что последовал за Вереной в надежде полапать ее, но она треснула его по башке толстенной пачкой бумаги, а потом заставила отнести в класс целых три тонны этой самой бумаги. Что-нибудь подобное сказал бы такой тип.
— Как приземленно. Ни капли воображения.
— Абсолютно верно. Как печально, — сокрушенно согласился Фабиан.
Поскольку у нас уже имелась одна версия того, что случилось во время шествия «Семана Санта», то я ожидал услышать — точно таким образом — правдивое изложение имевших место событий.
Чего я не ожидал, так это что «истина» существенно превзойдет саму историю.
— Ты расскажешь мне, что на самом деле случилось с твоей рукой? — поинтересовался я.
— В этой истории сломанная рука — не самое главное, — ответил Фабиан.
Далее он поведал мне о том, что во время пасхального шествия видел свою мать в стеклянном ящике Девы Марии.
Я растерялся, не зная, как отреагировать. За два года нашего знакомства тема религиозного опыта ни разу не возникала. И, как я уже сказал, мы никогда, даже косвенно, не упоминали о его матери.
Я продолжал молчать, пытаясь скрыть неловкость. Тогда как Фабиан все говорил и говорил, по всей видимости намеренно, о тех причинах, по которым его мать предпочла появиться перед ним в стеклянном ящике.
— Я не уверен, но мне почему-то кажется, что она, должно быть, находится где-то взаперти, — сказал Фабиан. — Как ты думаешь? — со спокойной улыбкой спросил он меня.
— Что я думаю?
— Да.