— Пожалуй, — согласился Пиф. — Типа того.
— Верно. Тут самое главное — амазонская гордость, — вступил в разговор я. — Это никоим образом не связано с месторождениями нефти в спорных пограничных районах.
Иногда очень полезно иметь такую серьезную и знающую мать, как моя.
— Я этого не слышал, — заявил Фабиан. — Предпочитаю в качестве главной причины амазонскую гордость. Мы в любом случае ни за что не примиримся с Перу. Мы вцепились друг другу в глотки еще во времена Хуаскара и Атахуальпы.
— Какое поэтическое объяснение!
— Да пошел ты!
Когда поезд остановился, Пиф подошел к Фабиану, чтобы попрощаться.
— Не будем обижаться друг на друга. Вот, бери. Я завтра улетаю в Чили и не могу взять это с собой, — сказал он.
И Пиф протянул Фабиану завернутый в газету пакет с «травкой». На него явно произвели впечатление размеры военного присутствия, и, так же как и я, он, видимо, решил, что шляться по городу с наркотиками опасно. А вот Фабиан явно об этом еще не задумывался.
— Спасибо, чувак, — поблагодарил он, засовывая пакет в рюкзак. — Очень мило с твоей стороны. Желаю тебе хорошо оттянуться в Чили. Еще раз извини за тот случай со стрелой.
— Думаешь, это действительно была любезность? — спросил я его, когда Пиф ушел. — Может, не стоит спускаться с поезда и отправляться в город с целым пакетом дури в рюкзаке?
— Солдатам на это наплевать. Если и стоит держаться от кого подальше, то от полиции. Кроме того, мы ведь с тобой не туристы. Легавые обычно устраивают облавы на тех, кто одет как этот твой новый друг, с которым мы только что распрощались, — ответил Фабиан. — И потом, такое случается чаще всего тогда, когда кто-то настучит им про парней, у которых есть «травка». Меня, признаться, так и подмывает заложить этого типа. Я многое отдал бы за то, чтобы увидеть выражение лица чертова янки, когда его возьмут за жопу местные легавые.
— Приятно знакомиться с новыми людьми, верно? — заметил я, когда мы с моим другом спустились с крыши вагона и зашагали в направлении к городу.
Было уже далеко за полдень. Мы с Фабианом по непролазной грязи пробирались к автобусной остановке. Мой друг шагал с присущей ему самоуверенностью, меня же с каждой минутой охватывало все большее беспокойство. Каждый солдат, которого мы встречали, смотрел на нас — как мне казалось — гораздо подозрительнее, чем предыдущий.
— Может, ты все-таки снимешь эту шляпу, чтобы не походить на туриста? — спросил я.
Фабиан продолжал едва ли не строевым шагом идти по улице. Лишь пробормотал что-то типа того, что нам-де никоим образом нельзя демонстрировать нерешительность, даже выбирая автобус, на котором мы поедем дальше. В конечном итоге мы сели в жуткого вида развалюху, судя по всему, выбранную моим спутником наугад. Букай и Пиф вскоре остались далеко позади.
Это был именно такой автобус, о котором я мечтал: приборная доска, затянутая малиновым кожзамом; прицепленные к зеркалу заднего вида многочисленные талисманы и амулеты; клетки с морскими свинками, которыми было полностью заставлено сиденье позади нас. Полное отсутствие подвески в автобусе гарантировало нам прекрасную возможность всем телом ощутить прелести неровностей и выбоин дороги. Единственными амортизаторами в автобусе были разве пружины под водительским креслом. Шофер забавно подпрыгивал на нем, пытаясь сохранить равновесие. На картинке, приклеенной к потолку над его головой, был изображен Иисус Христос, показывающий большой палец. Изо рта у него вырывался пузырек с надписью «Расслабься, я еду вместе с тобой!».
Заросли тростника на плантациях, мимо которых мы проезжали, местами достигали высоты автобуса, и поэтому из окна больше ничего не было видно.
Я задремал с полуоткрытыми глазами, все еще испытывая отупение от выкуренного в поезде косяка, глядя, как подрагивают валяющиеся на полу осколки битого бутылочного стекла. Эти коричневые осколки на каждом ухабе подскакивали, словно градины, — своего рода графический эквалайзер для дорожной поверхности.