Суарес засунул руку во внутренний карман твидового пиджака, извлек вырезку, развернул ее, положил на стол и пригладил.
Казалось, даже воздух в комнате был наэлектризован. Воедино слились энергия моей молчаливой, бездыханной паники и безмолвное смущение моих родителей. Зато Суарес источал триумф, граничащий едва ли не с манией.
— Забавная тут оказалась статейка. Первое, что поразило меня, это дата. Она якобы напечатана в газете от 29 февраля 1989 года. Я немолодой человек, и память может меня подвести, но все-таки, если не ошибаюсь, такой даты нет. 1989 год не был високосным. — Суарес сделал глоток вина и улыбнулся. — Не желаете оливок? Превосходные, рекомендую.
Почувствовав неладное, мать бросилась мне на помощь.
— Кто-нибудь понимает, о чем говорит этот человек?
Вопрос не был обращен к конкретному лицу — ко мне или моему отцу, — а скорее куда-то в пространство над музыкальным автоматом. Обрати она тогда внимание на выражение моего мертвенно-бледного лица, то прочитала бы на нем ответ на свой вопрос.
Теперь Суарес смотрел мне прямо в лицо.
— Вам не кажется странным, что лечебное учреждение, о котором было напечатано всего семь лет назад в центральной газете, бесследно исчезло, не оставив никаких свидетельств о своем существовании? Забавно. Как будто сама клиника стала жертвой амнезии. Словно в ее стенах собралось так много людей, потерявших память, что они инфицировали само здание. — Шутка, видимо, настолько пришлась по вкусу самому Суаресу, что он рассмеялся. Уму непостижимо, но неожиданно он показался мне самым счастливым человеком из всех нас. — Тут есть еще одна вырезка, — продолжил хозяин дома. — Даже поинтересней первой. Представьте себе, как я удивился, прочитав ее. Вы не поверите, но она содержит изложение обстоятельств смерти моей сестры и ее мужа. А ведь нам точно известно, что обстоятельства этой трагедии — выдумка Фабиана.
— Послушайте… — начал я, но мне не дали продолжить.
— Я не исключаю такой возможности, что какая-то злополучная супружеская пара упала с горной дороги всего через несколько недель после того, как погибли родители Фабиана. Возможно даже, что мой племянник увидел эту вырезку и на основе статьи об автомобильной катастрофе сочинил собственную версию, с эпизодом корриды в горной деревушке.
Я сидел как оглушенный, слепо уставившись в пространство. Суареса теперь не остановить.
— И все-таки вероятность этого ничтожно мала. Мне кажется, будто кто-то — вне всякого сомнения, человек с благими намерениями, человек, хорошо знающий Фабиана и те страдания, которые он испытывал, взял на себя смелость создать некое убедительное документальное свидетельство. Чтобы успокоить его… заставить поверить в его версию случившегося и если не утешить, то хотя бы немного увести подальше от реальности.
Теперь взгляды всех присутствующих устремились в мою сторону.
— Тебе не кажется, Анти, что настало время рассказать нам всю правду о том, что именно случилось? — спросил Суарес.
— Анти, ты ведь не… — встревожилась мать.
— И все-таки он это сделал. Я прав? — Прежде чем я успел что-либо ответить, Суарес положил мне на плечо руку. — Знаю, знаю. Ты думал, что помогаешь ему.
— Чистая газетная бумага, — пробормотал отец. — А я-то думал, это нужно для какого-то странного школьного задания.
— Но он не поверил! — неожиданно для себя выкрикнул. — Я точно знаю, что он не поверил!
Суарес сидел на своем прежнем месте и, пристально на меня глядя, жевал очередную оливку. Затем перегнулся через стул и, ткнув в меня пальцем, заговорил:
— У нас с тобой была договоренность. Я доверял тебе. Просил поставить меня в известность, если ситуация выйдет из-под контроля. Ты дал мне слово и обещал сдержать его.
И тут я заговорил. Заговорил, не думая о последствиях. Сказал, что сделал все из лучших побуждений. Фабиану было известно, что это шутка. Суарес лучше других его знал и потому должен понять. Мои возражения были встречены молчанием.
— Позвольте, я докажу вам, — неистовствовал я. — Дайте, я расскажу, что случилось с нами, пока мы были в Педраскаде.
— Как раз это я и хочу услышать, — промолвил Суарес. — Что происходило там до того, как моего племянника нашли мертвым, плавающим в морской воде лицом вниз.
Я попытался собраться с мыслями, не зная, как себя вести. Изобразить горе, когда меня только что уличили в обмане, значит поставить под сомнение весь последующий рассказ, в котором и без того хватает недоговоренностей.