Одна из явок вождей была на Сретенке, туда они и отправились, благо рядом. Дом был неброский, трехэтажный, вожди занимали на втором этаже две квартиры, соединенные потайной дверью. Естественно, у каждой квартиры был свой хозяин, но это так, для проформы, а вообще-то собственность была артельная. Вернее, числилась таковой по внутреннему уставу, то есть здесь по идее мог заночевать любой состоящий на артельном учете бомж, однако шиш ему в нос, кто б ему позволил?
Дверь открыл мордоворот почище санитара Кавлягина, брезгливо помахал волосатой ладонью перед носом, дескать — амбре, осведомился брезгливо: «По записи?»
— Да свой я, свой, — начал объяснять Никита, но детина отпихнул его и начал закрывать дверь, и тогда Новиков саданул в дверь ногой, та двинула ражему хлопцу по носу. Чистейший нокаут.
— Прошу, — сказал Новиков, пропуская вперед Никиту.
— Что сейчас будет, — пробормотал тот, но послушно вошел.
— Кто там? — спросил, выходя в коридор, толстый лоснящийся вождь, одетый в синий махровый халат до пят. Увидел лежащего мордоворота и удивился: — Это что с Петрухой? Это кто так зашиб Петруху?
— Я, — ответил Новиков, скромненько сложив ручки на причинном месте.
— Вот погоди, встанет, тогда увидишь, — пообещал вождь и протяжно позвал: — Константин Борисович, Серафимчик, полюбуйтесь-ка на Петра, пока не встал. Тайсона завалили, вот те и хрен.
В коридор вышел еще один вождь, посуше первого, поосанистее, в белой рубашке и черных брюках, не вождь, а какой-нибудь менеджер из М-Видео, только в предпенсионном возрасте. Увидев его, Никита принялся класть поклоны, кинулся было лобызнуть ручку, но сухой жестом остановил его и произнес:
— Вы кто, друзья? Что-то ваши физиономии мне незнакомы.
— Я Никита, Константин Борисович, — отозвался бомж. — Старшина. Вспомнили?
— А-а, канистра спирта, — сказал Константин Борисович. — Как же, как же. Из-за неё, в смысле из-за тебя, и меня из замполитов попросили. Хорошее было время, честное, не то, что теперь. Так ты что здесь-то? Постой, постой, так это ты тот самый Никита, который должен привести какого-то, э-э, человека из органов? Привел, значит. И этот человек вместо здрасьте вырубает нашего Тайсона.
— Щас Петька-то очухается, он этого органиста на котлеты разделает, — пообещал вождь в халате, который на фоне Константина Борисовича никаким вождем не казался. Так, какая-то деревенщина пузатая.
— Глянь, глянь, встаёт, — обрадовался пузатый. — Серафимчик, идёшь, что ли? Сейчас из органиста отбивную будут делать.
Детина встал, принял боксерскую стойку и, пританцовывая, пошел на Новикова. Со свистом нанес сокрушительный удар. Новиков отбил кулак ладонью, заставив бугая потерять равновесие, двинул в печень, а потом сбоку в челюсть. Всё было сделано чисто, показательно, без хитроумных восточных приемов.
Петруха грянулся оземь.
Именно в этот момент, когда «Тайсон» еще был в воздухе, из кухни выглянул мальчонка лет десяти и разинул от изумления рот.
— Молчу, молчу, — пробормотал пузан и заспешил на кухню, задвинув с собой и Серафимчика.
Итак, единственным вождем оказался бывший замполит Константин Борисович, который покачал головой, как бы говоря: «Не понимаю я этого», — и пригласил визитеров в комнату.
Комната была обставлена так себе, бабушкиной еще мебелью. Из всего барахла выделялся четырехстворчатый шкаф на гнутых ножках, занявший целиком одну стену. Также имелся сундук с клопами — в длину метра два, в ширину метр и столько же в высоту. По скромным прикидкам ни в дверь, ни в окно он пролезть бы не смог, однако же стоял себе в углу, покрытый чем-то мягким. Про шкаф и говорить нечего, этого монстра собирали, наверное, по частям прямо в комнате.
Были, правда, вещицы и современные, к примеру мощный, шумящий вентилятором компьютер на компьютерном столе, плазменный телевизор, музыкальный центр, но вся эта современность жила жизнью на задворках, тон задавали шкаф и сундук. И это на Сретенке, в центре цивилизации.
Уселись за крытый клеенкой круглый стол с толстыми надежными ножками, вслед за чем Константин Борисович сказал: