До пяти вечера Новиков насшибал еще триста долларов, которые отдал Тарасу — в общую кассу, другими словами общаг. После этого он переоделся и поспешил домой, а в восемь, принаряженный, чисто выбритый, пахнущий дорогим одеколоном, с цветами в одной руке и пакетом с продуктами и выпивкой в другой, звонил в дверь Арабесковых.
Глава 27. Не искал бы ты его
Открыла Катя, вспыхнула, увидев его, погрузила лицо в хризантемы и сказала оттуда, косясь на пакет:- Всё своё ношу с собой?
— Ага, — жизнерадостно ответил Новиков. — Что, думаю, объедать приличных людей? Купил в Теплом Стане картошки, понимаешь, морковки, луку. Там всё дешево, славно перекусим.
Пока он это молол, Катя, прищурившись, смотрела на него, потом, когда он закончил, неожиданно спросила:
— Скучал?
— Скучал, — признался Новиков.
— Что вы там застряли? — раздался из столовой голос Ираклия. — Катюха, тащи его сюда, этого затворника. Ишь, пропащий.
Стол был накрыт, Ираклий с Ниной уже повязали слюнявчики, показывая, что готовы слопать слона, даже бабуля сидела с краешку, но была она какая-то снулая, не агрессивная. Новиков вытащил из пакета три бутылки шампанского, торт, конфеты, ананас, сел рядом с Катей, и понеслось.
Три часа промелькнули незаметно, глядь — а уже одиннадцать. Уже и переговорено было немало, и шампанское кончилось, и бабуля уже часа два как почивала в своей спаленке, но ощущение было такое, будто всё это только-только началось. Однако, пора было и честь знать, Новиков начал прощаться.
— Останься, — попросила Катя.
— Завтра на работу, — вздохнув, ответил Новиков.
— В субботу-то? — сказал Ираклий.
Новиков развел руками — судьба, мол.
— Я тут тебе папочку приготовил, — вспомнил Ираклий и утопал из столовой, потом вернулся с прозрачной папкой, в которой лежало несколько рукописных листов. — Извини, что на компьютер не скинул, всё как-то недосуг. Ну, ничего, разберешь, у меня почерк хороший.
— А что там? — немедленно спросила Катя.
— По работе, — туманно ответил Ираклий, в том смысле, что ты-то, малявка, чего лезешь к взрослым людям?
— Ой, ребята, — сказала Нина. — Если левый бизнес, то нынче Меркурий это не приветствует. А-то бы остался, Андрей, места у нас много.
Предложение это было весьма неожиданное и, черт возьми, очень приятное. Новикова не просто принимали в эту семью, а принимали с охотой. Эх, жизнь поломатая, подумал он. Знали бы вы, ребята, в какой я сейчас дыре, по другому бы запели. Но ничего, ничего, будет и у нас праздник, не вечно же за лошадями подметать.
— Завтра рано вставать, — сказал он, не особо при этом привирая…
Вернувшись домой, Новиков первым делом открыл папку. Почерк у Ираклия был каллиграфический, но при этом он, Ираклий, был еще и хорошим специалистом. Наблюдения его были точны, а выводы аргументированы. Психологически Лопатин был выписан так ярко, так выпукло, что хоть портрет пиши, или роман. К сожалению, это была всего лишь психологическая зарисовка с акцентом на наиболее характерные черты характера Лопатина, то есть с точки зрения чекиста — молочная река с кисельными берегами, ни за что не уцепишься, но один фактик всё-таки Новикову показался любопытным. Касался он того момента в жизни Лопатина, когда тот исчезал на злополучных два часа. Так вот, после данного события Лопатин был замечен в том, что иной раз начинал разговаривать сам с собой, вернее, не сам с собой, а с каким-то сторонним оппонентом, которого слышал он один. Диагноз ему Ираклий влепил однозначный: слуховые галлюцинации. Бывало это крайне редко, так как Лопатину было неприятно, если его заставали за этим занятием, да и разговаривал-то он, кстати, таким образом, что не сразу догадаешься. Замыкался в себе и порою шлепал губами, ну да Ираклия на мякине не проведешь. Вот так, господа.
«Интересно, — подумал вдруг Новиков. — А я губами шлёпал? У меня ведь тоже был сторонний оппонент».
После этого он сложил бумаги Ираклия в стопочку, стопочку — в папочку, папочку — в кожаную папку, а папку — в чемодан. Бог знает до чего можно доболтаться с этими психологами. Мало ли о чем мог думать государственный муж и при этом шлепать губами? После того, как сцепишься с Жириком, будешь не только шлепать, а и ручками-ножками сучить, орать будешь в голос, пока тебя в психушку не увезут. Опасное это дело — быть депутатом, запросто можно тронуться.