Глава 28. В шесть вечера
В воскресенье на Ваганьковском, как на всяком другом солидном кладбище, был самый жор, но Новиков еще в субботу был вынужден раскланяться до понедельника, чем вызвал недовольство Тараса.
— Так, братишка, дела не делаются, — сказал Тарас. — Или там, или тут. Выбирай.
Именно поэтому в воскресенье, отпросившись с дежурства, Новиков направился в Хоромный тупик. Штольц был дома, но к нему приехал известный генерал, поэтому его как бы не было. Однако, как только Андрей заикнулся об увольнении, он немедленно примчался в игровую, где сидел Новиков.
— Да ты чё, братан? — сказал Штольц. — Остынь. Я тебя перевожу в телохранители на должность моего зама.
— Не могу, дорогой, — вздохнул Новиков. — Обстоятельства.
— И слушать не хочу, — ответил Штольц. — Посиди маленько, я генерала провожу, надоел хуже горькой редьки.
Побежал было к выходу, но Новиков сказал тихонечко: «По здоровью, Герман Оскарович. Права не имеете», — и он вернулся. Спросил непонимающе:
— Как, то есть, по здоровью?
— Опухоль, Герман Оскарович. По голове били, вот и опухоль.
— Зачем били? Кто бил? — грозно вопросил Штольц и посмотрел на умирающую со смеху красотку барменшу, юбочка у которой не прикрывала даже выпуклой попки, не юбочка, а недоразумение. — Что ржешь, фитюлька?
— Сами фитюлька, — ответила барменша и закатилась еще больше.
Новиков тоже хохотнул, но этак невесело, как бы жалея себя, обреченного на тяжкие муки. Сказал:
— Кто бил, кто бил? Все, кому не лень. Не видел, как боксеры дерутся? Только так друг дружку окучивают, и всё по голове. Поэтому и помирают рано.
Барменша аж зашлась.
— Ну, чего ржешь? — беззлобно спросил Штольц.
— Помирать он собрался, — ответила барменша. — А сам за здесь хватает.
— Это машинально, — сказал Новиков, который действительно не удержался от того, чтобы ткнуть пальцем в тугую розовую попку. — Из последних сил.
Штольц хватил ладонью по столику и проорал:
— Хватит тут из меня дурака делать. Хочешь сваливать — вали, а лапшу вешать не надо. Пиши, гад.
И, пока Новиков писал заявление, зудел, что вот, мол, пожалеешь иного хмырёныша, пригреешь на широкой груди, выкормишь, научишь уму-разуму, выведешь в люди, сделаешь, понимаешь, своим замом, то есть определишь в наследники всего этого богатства, в прямые, можно сказать, наследники, других-то нету, а ведь весь, считай, Красносельский район под тобой в самой богатой столице мира…
Увидел, что Новиков расписался под заявлением и закончил:
— А он, сволочонок, нос воротит.
Новиков припечатал перед ним бумагу.
— Не подпишу, — издевательски произнес Штольц.
— Все равно до свиданьица, — сказал Новиков, поднимаясь и выходя из-за стола. — Рад был познакомиться.
— А я Шубенкина нашел, — заявил вдруг Штольц.
Новиков остановился, навострил уши.
— Сегодня вечером будет здесь, — продолжал Штольц. — Заглянешь вечерком-то или сразу разобрать его на запчасти?
— Что: сам придет? — уточнил Новиков.
— Сам.
— Как на него вышли?
— Есть способы, — туманно ответил Штольц, потом всё же уточнил: — Бабки, кореш, великая сила.
— Кто с ним общался? — не отставал Новиков.
— Скажем, Ростислав.
— Во сколько заглянуть?
— В шесть, — сказал Штольц. — Заявленьице-то забери.
Пробормотав что-то неразборчивое, Новиков сгреб заявление, сложил вчетверо, сунул в карман куртки…
В шесть вечера он вновь стоял у порога штольцевских хором. На всякий пожарный имел при себе бесшумный пистолет и неплохой нож, купленный по случаю в магазине «Стрелок», что на Проспекте Мира. Всё лучше, чем с голыми кулаками против боевой машины, а то, что Аскольд — машина, Новиков не сомневался.
Открыл паренек из штольцевского бомонда, узнал и, кивнув, пропустил.
— Где Оскарыч? — спросил Новиков.
Паренек пальцем показал на игровую.
— Всё тихо? — уточнил Новиков.
Паренек кивнул. Язык, что ли, проглотил?
Подойдя к дверям, Новиков прислушался — из игровой ни звука. Вынул пистолет и потихонечку приоткрыл дверь. Увидел в щель широченную спину Штольца, обтянутую в нарядную сиреневую майку, тугой затылок. Не понравилось, что сидит он совершенно неподвижно, будто лом проглотил, на Штольца, который всё любил делать этак по-барски, с оттяжечкой, не похоже.
Плохо дело, подумал он. Может, пора делать ноги? Но что-то удерживало, и это что-то имело конкретное имя: любопытство и ослиное упрямство. Как же так удрать, не узнав, что же, собственно, произошло?
Расширив щель, Новиков увидел за Штольцем Ростика, который сидел к двери лицом. Сидел тоже неподвижно, полузакрыв глаза и слегка разинув рот, из которого на подбородок тоненькой струйкой сочилась кровь