Пожалев, что не взял с собой автомат, а еще лучше базуку, Новиков боком вдвинулся в игровую. Кроме этих двоих, что сидели за столом, на полу валялись четверо ломтей и среди них барменша в растерзанной одежке, которая и на куклу-то мала.
Больше никого в помещении нет, окно распахнуто, девица, похоже, жива, чего нельзя сказать обо всех остальных.
Новиков выглянул в холл, пальцем поманил паренька, спросил:
— Никакого шума не было?
— Нет, — ответил тот.
Новиков растворил дверь и отошел в сторону — полюбуйся, мол.
— Кошкин дом, — сказал мальчонка потрясенно. — Что теперь делать?
— Кто еще дома?
— Все. По комнатам сидят, как Герман велел, — ответил паренек, глядя на Ростика и борясь с тошнотой.
— Гостя помнишь? — спросил Новиков.
— Хлипенький такой, волосатенький.
— Он и есть убийца, — сказал Новиков. — Барменша подтвердит.
— А она разве жива?
— Он её изнасиловал, от этого не помирают.
— Вот те и сморчок, — подавленно произнес паренек. — Куда он делся-то? В окно? Так ведь высоко, в лепешку расшибешься.
— Такие не расшибаются, — ответил Новиков, после чего позвонил в бункер бригадиру Белоусову. Мальчонка дернулся было уйти, но Новиков взял его за руку и крепко держал во время разговора.
Выслушав неприятное известие, Белоусов осведомился:
— Кто остался в живых?
— Как тебя зовут? — спросил Новиков парня.
— Тимка.
— Тимофей, — сказал Новиков Белоусову и передал трубку пареньку.
— Да, — неохотно промямлил Тимка. — Это вы, дядь Петь?
После чего на дурноватом современном сленге, в котором междометий больше, чем прочих частей речи, рассказал Белоусову о том, что видел. Всё совпадало с информацией Новикова, и слава Богу. Мальчонка мог бы приврать, ненароком подставить Андрея, а тут уже ни с одного боку не придерешься.
Потом Тимка сказал «Вас» и протянул трубку Новикову.
— Что предлагаешь, чекист? — спросил Белоусов.
— Ментов не вызывать, они всё испортят, — ответил Новиков. — Лучше позвонить деловому партнеру Штольца или его адвокату. Дело такое, что факты лучше замять, за этим убийством стоят страшные силы. Какие — пока не знаю.
— Придешь или пока там останешься? — спросил Белоусов.
— Я днем еще написал заявление об увольнении, — сказал Новиков, — но Оскарыч не подписал, а предложил место зама. Так что пойду-ка я, пожалуй, восвояси. Вы уж там как-нибудь без меня.
Глава 29. Позвольте спросить
Перед уходом он выглянул в распахнутое окно — мда, высоковато даже для субтильного Аскольда. С когтями на руках что-то еще можно было бы придумать, но и это помощь небольшая, стены гладкие, без выступов, зацепиться кроме как за подоконник не за что… Сиганул на дерево? В принципе, можно, но тогда следовало бы здорово разбежаться.
Барменша пришла в себя и лежала теперь, закрыв глаза ладонью. Потом она ругнулась, как извозчик, и села. Процедила: «Что же это за сволочь-то такая здесь была?» Подняла глаза на Новикова и, уловив его жалость, заскулила, захныкала, как маленький ребенок, всё больше распаляясь.
— Ну, ну, — произнес он. — Всё уже позади. Я найду эту сволочь.
И вышел, спрашивая себя, зачем он это ей сказал? Или скорее он сказал это себе, как бы давая клятву на крови?
Спустившись во двор, он нашел распахнутое окно игровой и не обнаружил на стене ни единого следочка. Пропеллер ему, что ли, вставили?..
На следующее утро он как штык явился на кладбище, и пошла писать губерния. Время до четверга пролетело незаметно, в четверг же утром Тарас принес два известия: первое — после обеда придет мужик потолковать насчет Добровольческой Армии и второе — вечером идем потрошить казино.
Мужик, который появился сразу после обеда, будто ждал, когда сытые и довольные Тарас с Андреем выйдут из «столовой», был сер, блёкл, невзрачен, да и не мужик он был, а молодой человек, тот самый молодой человек, что до смерти напугал Ивана Георгиевича Лисова своей синюшной жабьей рожей. Нет, нет, ничего жабьего в его внешности не было, но Лисов увидел именно это, после чего взял, да помер. Эх, знать бы Новикову, кто перед ним стоит.
Новиков, однако, этого не знал, и потому был с молодым человеком любезен и корректен. Тарас, которому было противно, оставил их одних, и Новиков, прогуливаясь с полпредом между старых могилок, нес околесицу насчет того, как было всем хорошо до перестройки и как стало отвратно после оной. А почему? — спрашивал он себя и сам же себе отвечал: а потому, что наш корабль встал торчмя да так и плывет. Айсберг, тудыть его. Вверху золотой миллион (у тех миллиард, а у нас миллион, пусть будет миллион, хотя много меньше), внизу же балласт, навоз, ботва, в смысле прочее народонаселение. Стыдище, позорище, срам на весь мир. Поневоле возникает вопрос: «Доколе?»