Дом, указанный в Жабьевской визитке, располагался в глубине двора, на двери имелся стандартный домофон, но было еще рано, и Новиков прошелся туда-сюда, будто прогуливаясь от нечего делать, сам же в это время высматривал Гуцало с Егором. Да вот же они, в сереньком Пежо, который стоит себе в сторонке, но из которого просматривается входная дверь.
Всё, пора. Из замызганной коробочки домофона донеслось скрипучее «Говорите», Новиков назвался, и дверь открылась. Он вошел, обронив рядом с косяком камушек, который не дал двери закрыться, и пока поднимался на лифте на четвертый этаж, Гуцало с напарником проникли в подъезд.
В маленькой уютной квартирке помимо скрипучего пожилого хозяина находился полпред Жабьев, расплывшийся при виде Новикова. Прямо душка, миляга, помог снять куртку, проводил в комнату, усадил в кресло, вслед за чем спросил:
— Ну что, подождем?
— Кого? — насторожился Новиков.
— Да ваших друзей, — присаживаясь на край стула, ответил Жабьев. — Которые минуть двадцать парились в сером Пежо, а теперь подслушивают у дверей.
— Не понимаю — пробормотал Новиков, чувствуя себя неуютно. — Каких друзей? Я один.
— Да нет же, — участливо возразил Жабьев. — Они к вам еще приезжали на кладбище, только одеты были по-другому. Вы их видели, Андрей Петрович, видели.
Жабьев в шутку погрозил ему пальцем.
— Мало ли кого я видел, — вяло возразил Новиков. — Приехал-то я один.
В дверь пнули ногой, хозяин, ворча, пошел открывать, и вскоре в комнату, подталкиваемые сзади тощеньким озлобленным Шубенкиным, вошли Саня с Егором. Егор имел всего лишь внушительный фингал под глазом, лицо же Гуцало напоминало подготовленную к жарке отбивную, живого места не было.
— Саня, как же так? — жалея, сказал Новиков, помнивший, что Гуцало — хороший боец.
— В поворот не вписался, — прошамкал Гуцало, у которого шатались передние зубы.
— Молчи, гнида, — сказал ему Шубенкин и обратился к Жабьеву: — Вишь чо, коллега, удумали — скрутить меня хотели. Мало каши ели меня скрутить… Ну, давай, что ли, начнем, коллега, чего время-то тянуть?
И крикнул:
— Корнеич, тащи бандуру, клиенты созрели.
Ах, как хотелось в этот момент Новикову выпрыгнуть из кресла и по морде Аскольду, по морде, потом выхватить из рукава пистолет и разрядить обойму в мерзкого Жабьева, нет, Жабьеву хватит пары пуль, а остальные пять — в Шубенкина, который только и умеет, что убивать да калечить. Но он сдержался, не для того сюда пришел, чтобы на корню загубить дело.
— Сейчас, сейчас, — откликнулся из кухни Корнеич.
— Давай, Андрюха, — прошипел Гуцало и с разворота влепил ногой в ухо Аскольду, но тот даже не покачнулся.
Ответный удар был короток и убийственно силен — кулаком в многострадальный и без того уже расплющенный нос Гуцало. Новиков рванулся на помощь, однако не смог оторвать зада от уютного кресла, остался сидеть точно привинченный. А кресло, между прочим, было тяжеленное. Гуцало, пуская носом кровавые пузыри, медленно оседал на пол, и Новиков выхватил из рукава пистолет и выстрелил в Шубенкина. Пуля попала точно в лоб. Несчастный Аскольд закатил глазки и рухнул на спину.
— Я же говорил — вы всегда будете стрелять в Шубенкина, вздохнув, заметил Жабьев. — Это больно, но не смертельно, очень скоро он оживет и будет мстить. Пожалеете, Андрей Петрович.
Новиков вновь дернулся, пытаясь встать, и вновь ничего не получилось. Тогда он выстрелил в Жабьева. С полутора метров промахнуться трудно, однако он промахнулся, пуля впилась в стену в полуметре от головы полпреда. Новиков мог бы поклясться, что начинал свинец правильно — летел точно в цель, но потом какая-то сила увлекла его в сторону. «Как там — телекинез?» — подумал он вяло, выпуская пистолет, который послушно заскочил в рукав.
— Так точно — телекинез, — встав со стула и подойдя, сказал Жабьев. — Вы только не нервничайте, Андрей Петрович, а то наделаете глупостей. Паричок я с вас сниму, помешает-с.
Снял парк, кинул в угол и спросил:
— Хотите, мы начнем вот с этого молодого человека, с Егора? А вы посмотрите.
— Валяйте, — хрипло ответил Новиков.
Из кухни с тазом, в котором плескалась тяжелая, источающая пар зеленая жидкость, приволокся плешивый Корнеич. На шее у него висела резиновая трубка с пластмассовым мундштуком на одном конце и воронкой на другом. Водрузив таз на стол и вручив трубку Жабьеву, Корнеич вновь уплелся на кухню.
А Шубенкин, между прочим, и не думал оживать, наоборот — под головой его начала набухать кровавая лужа.