Было ужасно холодно.
— Василий Гордеевич, — сказал Кислов, дрожа. — Мы так не договаривались.
— А шпионить мы договаривались? — ответил Фадеев. — Зачем было переговоры записывать? Эти клюшки особые, ими можно в гольф играть, а можно до смерти забить иуду.
— Бывало? — спросил Кислов.
— Бывало, — согласился Фадеев.
— Могут хватиться, — сказал Кислов. — Все же видели, что я с вами остался.
— Мало ли в Пензе поутру трупов находят, — усмехнувшись, произнес Фадеев. — Кто с дыркой в боку, как тот ёжик, кто изувеченный, а кто и вовсе без головы — не поймешь даже чей. Или отвезли, скажем, человека к его дому, высадили на Кирова, а у самого подъезда шпана до смерти исколотила его палками.
— От палки и от клюшки разный след, — возразил Кислов, чувствуя, как наплывает тоска. — Кроме того, я могу себя защитить, с чего это вдруг какая-то шпана сумеет исколотить меня палками? Скорее, это я её отметелю за милую душу. Неувязочка, Василий Гордеевич.
— Уверяю вас, любезный Игорь Анатольевич, всё сойдется, — сказал Фадеев. — И следы сойдутся, и шпану поймают, которая во всем признается, а так как вы паренек накачанный, то пусть их будет, скажем, пятеро. Нам, татарам, всё равно. Какие-то просьбы перед смертью? Покурить? Может, женщину либо, напротив, мужчину? Передать что-нибудь тому же Новикову или Кузнецову? Либо сразу Уханову. Ну же, говорите, Игорь Анатольевич, не тяните волынку, спать охота.
— Глупая затея, — ответил Кислов, понимая, что еще чуть-чуть — и он сам, без всяких клюшек для гольфа отдаст концы от холода. — Лопатину уже всё равно, а у нас одни неприятности. Главное, что воз и ныне там.
— Закройте дверь, — сказал вдруг чернобородый Петров. — Пора заканчивать.
Прозвучало это как последний удар колокола. Лязгнула стальная дверь, теплее не стало, но исчез пронизывающий сквозняк. Вот почему пальто и куртки — эти сволочи специально открыли дверь на улицу.
— Вы уверены? — уточнил Фадеев.
— Вполне, — ответил Петров. — В конце концов, мне отвечать. Два трупа — это, знаете ли…
Прозвучало весьма двусмысленно, с намеком на надежду, однако в следующую уже секунду Кирхгофф, отбросив глухо стукнувшую о цементный пол клюшку, выхватил из-под пальто кинжал и, посмотрев в глаза Кислову, занес над заходившей ходуном грудью. «Черт, не хочу», — подумал тот и удивился тому, что ничего пока не произошло.
— Вы, — сказал Кирхгофф, передавая кинжал Фадееву.
— Извольте, — ответил Фадеев и ловко перерезал веревку, после чего помог окоченевшему Кислову сесть на жестком ложе, снял свое пальто, накинул на плечи.
Пальто было теплое, но Кислов никак не мог согреться.
— А ритуал? — спросил вдруг Форгерон. — Или посвящение завтра?
— Не всё сразу, господа, — сказал Петров, — не всё сразу. А, впрочем, что тянуть, давайте сейчас.
В Кислова, который после всех треволнений обмяк, влили стакан коньяку, и он совсем перестал соображать. Видел, что что-то с ним делают, поворачивая сильными руками голову то вправо, то влево, шепчут непонятные слова, заглядывают в глаза, отчего вдруг в памяти оживают старинные, не из нашего века картины, а гортанный язык той эпохи становится понятным, тот самый язык, на котором перед этим разговаривали посвященные, тот самый, черт его дери, язык, который не смог расшифровать дешифровальшик. Потом Петров как в масло всадил кинжал в грудь лесника и помазал вымаранным клинком лоб, глаза и губы зачуханного Кислова. Тот захотел сплюнуть, но ему жестом показали: не моги.
Над ним колдовали еще минут пять, а он безвольно думал: «Ритуалы, кровь. Язычники? Секта. Может, всё-таки масоны? У них во время посвящения вроде кого-то режут. Или не режут? Вляпался ты, браток, по самую сурепицу. Во имя чего? Во имя славного героя трудовых будней Уханова? Что есть наша главная цель и главная задача? Нет, не высадить на Марс нашего космонавта и не спионерить у американцев секрет вечной резины для покрышек. А главная цель и главная задача — это фуфло. Фуфло в собственном соку за рупь тридцать. Нету нынче ни цели, ни задачи, живи как хошь, надувай кого хошь, главное — греби к себе, три к носу, никто тебе пальцем не погрозит. Захотел в масоны и дуй себе в масоны, ежели пустят. Ну а уж теперь, раз пустили, жди перемен, это и есть мировое правительство. Что ни делается, всё к лучшему».
Вот так он успокоил себя, и к этому же времени закончилась и кампания, поименованная отчего-то посвящением. Что же это за посвящение, когда ты нетрезв и к тому же не знаешь, во что именно тебя посвящают?
Фадеев вновь налил вина из оплетенной бутылки, но на этот раз оно было красным, как кровь и вином не пахло. Впрочем, нет, выпив, он почувствовал его крепость и аромат. Даже водка после самогона кажется водичкой, а тут вино после коньяка.