Странное дело, он отрезвел, почувствовал в голове ясность, в членах резвость, захотел есть. В пальто было тепло, даже жарко.
— Теперь я кто? — спросил Кислов.
— Ученик, — ответил Фадеев.
— А вы с герром Кирхгоффом кто?
— Пользуясь терминологией Михаила Афанасьевича Булгакова, мы с ним мастера. Не напрягайся, Игорь, это не самая высшая ступень, зато почетная.
— Поэтому вы в пальто, а другие в куртках, — сказал Кислов.
— В чем-то ты прав, ученик, различие должно быть и в одежде, — ответил Фадеев. — Ну, ладно, хватит базарить, ты ведь хотел поесть. Вернемся к ужину.
— Последний вопрос, — поднимаясь, сказал Кислов. — Этого беднягу вы оставите здесь?
Кивнул на труп.
— Не домой же тащить, — в прежней уже своей хамской манере отозвался Фадеев. — Его найдут зарезанным где-нибудь на «Тропе Здоровья». Там часто режут.
Глава 14. Откровеннейшая чушь
Кузнецов сколько мог задерживал арест Егора Плетнёва, но дело было слишком серьезным, и на следующий день после убийства домашнее заключение сменилось камерой СИЗО, причем Сапрыкин, ехидствуя, настоял на камере самой вредной, где ожидала своей участи парочка педофилов-наркоманов.
Ребятишки эти с черепами неандертальцев тюремный опыт уже имели, а потому знали, как приструнить новичка из любимых народом органов.
Но всё по порядку. В камере было невыносимо жарко, поэтому ходили в трусах. Кроватью служил здоровенный, в треть комнаты, деревянный настил, на котором запросто уместилось бы десять человек. Ни матрацев, ни простыней, ни подушек не полагалось, спи так, а утром вместо зарядки выколупывай из себя занозы.
Прежде всего, сокамерники указали Егору его место — рядом с парашей. Тот пожал плечами и лег рядом с парашей, но оттуда так смердело, что он перебрался в угол к выходу. Э-э, нет, сказали педики, рекомендуем вернуться, иначе ночь длинная, всякое может случиться. Сегодня дежурит сержант Лавров, а ему по фигу, когда кто-то в камере орет. Они были огромные, эти неандертальцы, в тюряге занимались штангой, там же приохотились обходиться без женщин и уже не понимали, зачем эти бабы нужны, то есть повернутость у них была стопроцентная. Не перейду, хоть ты тресни, возразил Егор, который рядом с неандертальцами смотрелся подростком.
Они подошли, взяли его за руки, за ноги и, раскачав, перекинули к параше. Шмякнувшись о жесткий настил, Егор решил — хватит, после чего встал и ринулся на педиков, но вскоре понял, что силы не равны. Мышцы у ребятишек были железные, непробиваемые, реакция приличная, скорость тоже, руками махали, как бешеные, только уворачивайся, к тому же их было двое и оба работали слаженно. Короче, сломали они Егора, после чего наизмывались вдосталь.
Кто-то за дверью наблюдал в глазок за происходящим, похмыкивал, похохатывал, но и не думал пресечь. Именно это, что какая-то сволочь видит его унижение и позор, больше всего угнетало Егора. На чужой роток не накинешь платок, теперь всё Управление будет об этом знать, и в тюряге, куда его непременно упекут, тоже об этом узнают, и станет он, бывший чекист, который звучит гордо, предметом удовлетворения похоти для всякой тюремной швали. Только и остается что удавиться.
Потом он, скорчившись, лежал на заносистом полу у вонючей параши, а эти два слона, молотя погаными своими языками всякую похабень, резались в очко. Слава Богу, не приставали.
На обед дали жиденькие щи и кашу с растительным маслом. Поев, Егор забылся, а проснулся оттого что один из педиков мочился в парашу и брызги летели на него, на Егора, но теперь это было всё равно.
— Давай, сдобненький, — сказал ему второй слоняра ласково, — снимай трусики…
С вечера еще он задумал проснуться глухой ночью и по очереди передушить спящих извращенцев. Хороший каратист смог бы это сделать, не поднимая шума, но Егор, как оказалось, таковым не был, хотя и брал призы на татами. Силенок, что ли, не хватило одолеть двух уродов. Действовать придется аккуратно, пережимая сонную артерию, но тихо-тихо, чтобы не проснулся второй. О последствиях Егор не думал, желание было единственное: отомстить, покарать и тем самым очиститься от скверны. Так и так придется отвечать за убийство товарища, вот это получилось глупо и этому нет оправдания, а что двумя подонками на свете будет меньше, за это ему, Егору, должны сказать спасибо.
Ночью, однако, во сне к нему пришел Саня, сел рядышком, привалившись спиной к параше, и потирая белыми пальцами черную рану во лбу, сказал: «Не вздумай. Ты теперь зеленый братец, утром за тебя заступятся, а к обеду уже выпустят». «Тошно мне, — пожаловался Егор. — Такое унижение». «Главное, что жив, — сказал Саня. — Не ты блудил, так что греха на тебе нет. Жив и без нового греха — это основное». «Ты мой грех, — возразил Егор. — Как я мог?» «Опять же не по своей воле, — сказал Саня. — Кто заставил тебя это сделать, тот и выпустит тебя отсюда. Не волнуйся, я простил».