Прочь, прочь.
Он и не заметил, как очутился возле двери, как открыл её. Скатился кубарем по лестнице, слыша за спиной дробный перестук каблуков и понимая, что кроме Егора топать некому, но кто его знает, кто его знает.
Очнулся уже во дворе и понял, что с комитетом надо завязывать. С такими нервами только коробочки клеить, а не путаные дела раскручивать. Откуда-то сбоку возник запыхавшийся Егор, процедил сквозь зубы:
— Ну, наделали мы делов.
Новиков огляделся, двор, слава Богу, пуст, даже этого лысого хмыря нету, и сказал:
— Значит, так, братан. Ежели спросят, то на нас напали, мы защищались. Волну пока не гоним, авось обойдется. А где, интересно, лысый?
— Нет никого.
— Двинули отсюда, сейчас курносый поднимет тревогу.
— Какой курносый? — спросил Егор.
— Голую дэвушку помнишь?
— Класс.
— Так вот, курносый — это её парень…
Вести машину Егор отказался наотрез, у него до сих пор дрожали руки, и место водителя занял Новиков. Представьте себе за рулем иномарки этакого дореволюционного дворника в драной шапке, с бородищей, усищами, в немыслимом зипуне, что вы о нём подумаете? Что этот чудненький папаша угнал машину. Естественно, первый же постовой его тормознул, затребовал права, но Егор с заднего сиденья слабым голосом спросил:
— Номера не видишь, козлик?
— Я тебе, обормот, покажу козлика, — разъярился постовой, который, понимаешь, нес службу не где-нибудь в теплом уютном офисе, а на улице, невзирая на всегда отвратительную погоду. — Ну-ка, оба из машины, живо!
И осёкся, так как перед носом его возникло удостоверение офицера ФСБ.
— Э-э, — сказал он. — А водитель с вами? У вас всё в порядке?
— Со мной, со мной.
Постовой козырнул, Новиков, посмеиваясь в усы, погнал машину вперед, но вскоре снова был остановлен, на сей раз экипажем ДПС. Ну, никак Андрюха-нищий не вписывался в образ добропорядочного водителя, хотя не нарушал, не превышал и не был пьян…
Кончилось это тем, что Егор сел-таки за руль, спросил стандартно:
— Тебе куда?
Вроде как оклемался. Вот только от чего: от того, что порешил двух негодяев или от того, что, очутившись перед домом Башкирова, вдруг запаниковал? Может, всё дело в этой его необъяснимой панике? Всё ведь шло хорошо, спокойно, пока Егор не выстрелил.
Ах, как хотелось Новикову узнать правду, но он решил не гнать лошадей, пусть успокоится, а там сам расскажет.
— Куда? — переспросил он. — А черт его теперь знает — куда. Поехали, что ли, к Тарасу, выпьем…
На квартире у Тараса Егор был впервые.
— Твоя? — спросил он, кивнув на висевшую в коридоре куртку с капюшоном.
— Чужая, — ответил Новиков, раздеваясь. — Жил тут до меня один длинный парень, друг Тараса, да сплыл.
— До тебя? — переспросил Егор. — Это что, теперь всё твоё?
— Моё, — ответил Новиков, проходя на кухню и вынимая из шкафчика початую бутылку коньяка. — Пить будем это.
— Везёт, — сказал Егор, подходя. — А я с мамой, папой. Они в одной комнате, я в другой, всё лучше, чем в коммуналке.
— Ты это к чему? — спросил Новиков, ломая в тарелку белый шоколад, из которого торчали крупные орехи.
— Двушка меняется на однокомнатную квартиру и комнату в коммуналке, — сказал Егор и, помолчав, добавил: — До сих пор ощущение, что за нами гонятся.
— Кто гонится, братец? — Новиков принялся открывать пресервы с малосольной форелью.
— Башкиров с этими двумя оглоедами, — ответил Егор и выдохнул, как перед прыжком в ледяную прорубь. — В Башкирова-то, поди, всю обойму выпустил?
– Да, такого мамонта завалить трудно, — сказал Новиков, разливая коньяк по стопкам. — Давай, чувачок, выпьем, а потом пообщаемся. Идёт?
— Идёт, — согласился Егор.
Ну вот, сам созрел. Бывает ведь и так, что от пережитого человек замыкается, слова клещами не вырвешь.
Егор выпил стоя, по-гусарски, крякнул вместо закуски и начал говорить.
Короче, двое этих орлов, Лукич с Мефодичем, какое-то время вели себя мирно, если не считать, что, съев маслину, каждый считал долгом кинуть косточку в Егора. Выхлебают по стакану водки, сожрут по маслинке, а косточку в Егора, да так метко, то в глаз, то в ухо, то в лоб. Но это ладно, не смертельно, всегда можно расквитаться парой ударов — под ложечку и в нос, чтобы умылись кровавыми соплями.
Однако, потом началось наваждение, как тогда, с Жабьевым, когда ни рукой не двинуть, ни ногой, а Жабьев делает с тобой, что хочет, и пуля Новикова летит мимо его черепа, и Шубенкин вдруг восстает из мертвых, одним словом — полнейшая чертовщина. Но здесь было малость по-другому, потому, наверное, что Жабьев всё-таки маг посильнее Лукича с Мефодичем, как бы те ни пыжились.