«Бу-бу-бу, — набатом звучит в голове голос Фадеева. — Думаешь, один Сапрыкин?.. Это так, пешка, чтобы другие пешки вроде тебя не мешали… Бу-бу-бу…Образец у нас пока один — это Аскольд Шубенкин, который тебя держит на аркане, как сявку, но будут и другие… Их время проходит… Может, тебе будет интересно: Катенька Арабескова, в которую влюблен Новиков…Бу-бу-бу…И будут, будут чистить до посинения…»
Кислов сомлел, уронил голову на грудь, а когда вновь пришел в себя, то услышал, как Маркел сказал:
— О, снова навострил уши. Теперь моя очередь.
И принялся молотить о том, что чекисты дураки, не видят своей выгоды. Человек чипированный, он же чече или чича, как кому нравится, будет жить в удовольствии, так как чихать ему на внешние раздражители. Чихать на сволочей-соседей, на инфляцию, на толкотню в троллейбусе, на то, что собачий холод или чертовская жара. Внутренние посылы, формируемые щадящей, корректной программой, программой абсолютно здорового, довольного собой победителя, вот что будет главным. Любая работа хороша и по плечу, чип вовремя подскажет, что нужно делать. Никаких тебе шпионов, вредителей и предателей. Если в программу включить квесты, кроссворды, загадки, то жить станет в сто раз увлекательнее, жизнь — развлечение, и не нужны будут компьютерные игрушки. Уйдут в небытие конкуренция, когда друг дружку локтями и коленями, бытовое хамство, отпадет за ненужностью квартирный вопрос, так как достаточно будет раскладушки, к чему каждому чудаку по комнате? Питание станет умеренным, необременительным, без всех этих грудинок, филе, сосисок, колбас, копченых угрей, паштетов, лангетов. Вместо этого по примеру мудрых китайцев — змеи и птички, по примеру мудрых корейцев — бродячие собаки…
Голос его звучал всё слабее и слабее, чувствовалось, что подходит очередь кошек, мышей и тараканов, но тут, кашлянув, вмешался Петров.
— Ася, — сказал он, обращаясь к Шубенкину. — То, что ты делаешь, неаппетитно. У него кровь из ушей.
«Это про меня», — догадался Кислов и провалился в сладкую манящую черноту.
Глава 33. Ты уже не чекист?
— Опять получилось, — невозмутимо сказал Шубенкин, проследив за тем, как Кислов, до этого телепающийся в кресле, как зверски пьяный извозчик, рухнул мордой в разбитое стекло. — И ведь пальцем козла не тронул, пальцем.
— Ты, Ася, становишься опасным, — заметил Петров. — Этак, заснешь, а ты что-нибудь навнушаешь, что-нибудь неаппетитное. Скажи честно, зачем добил ребят фон Пампуха? Спали, никому не мешали.
— Дай, думаю, попробую, вдруг получится? — ответил Шубенкин, и глазки у него от приятных воспоминаний сделались масляными. — И ведь получилось.
— Мда, всё это весьма противно, — сказал Фадеев, стараясь не глядеть на своего окровавленного, приклеившегося физиономией к столу, окостеневшего помощника. — Черт с ними, с головорезами Пампуха, но как-то мы, Александр Викторович, лихо с собственными кадрами расправляемся. А вдруг пригодился бы?
— Так ведь сам же приговорил, — напомнил Маркел, обгладывающий куриную ножку. — Нечего тогда было начинать. Ассоциация, ля-ля, бу-бу. Удивляешь ты меня, Гордеич, будто впервой.
— Не жалей, — посоветовал Петров. — Скорее бы предал, а не пригодился.
Погладил черную свою бородку и добавил:
— Не верю я им, тому же Сапрыкину не верю. Хоть и прикормлен, а в любой момент заложит. У Аси на них, на шакалов, нюх, сегодня Игорька придушил, завтра дружка его Андрюху достанет.
— Пальцем не тронул, — с гордостью подчеркнул тощий Шубенкин.
— Что же раньше не достал? — невинно осведомился Фадеев. — Глядишь, не пришлось бы лапотную Пензу навещать.
— Разве всё учтешь? — миролюбиво сказал Петров. — Думали — с чипом Новиков умнее станет, сольется с Братством, оттого и не трогали. Теперь видим — ошибались, не берет его чип. Будем исправляться. Точно так же иные деятели: молчат, молчат, и вдруг хвать за копчик вроде как в шутку. Либо на мозоль со всего маху — хр-рясь. Тоже ведь не учтешь.
— Виноваты — исправимся, — сдерживая ухмылку, отозвался Фадеев и заорал на сунувшегося в зал официанта: — Тебя вызывали? Ну и пшел вон.
Погрузневшего, выскальзывающего из рук Кислова Фадеев с Шубенкиным перетащили в подвал, положили, чтобы не валять в пыли, на брезент. Вечером фадеевские шестерки из бывших урок должны забрать тело и подкинуть куда-нибудь поближе к кисловскому дому.
Шубенкин для верности хотел было измочалить его горло своими костлявыми пальцами, но Фадеев запретил, сказал, что это вызовет лишние вопросы. А так — инсульт и инсульт, с кем не бывает…
Видно, не суждено было Кислову умереть в этот раз. В восемь вечера, за полчаса до прибытия фадеевских шестерок, он, до этого лежавший неподвижно, вздохнул вдруг, понял, что замерз, как цуцик, и разлепил покрытые ссохшейся коркой веки. Разумеется, ничего не увидел, а вот запах вспомнил. Пахло каким-то лекарством, как тогда, когда рядом находился мертвый Браун. Неужели, черт побери, подвал?