Место было хорошее, зеленое, скрытое от глаз людских и от грохота машин. Тут уж мэрия расстаралась, так как, напомним, здесь бесплатно лечились многие её сотрудники, а также члены их семей. Что, про семьи раньше ничего не говорилось? Ай-яй-яй, а ведь это именно так.
Наука двигалась вперёд семимильными шагами, и теперь так горбивший Шубенкина ПММ (прибор магнетический малогабаритный), уменьшенный до размеров расплющенного наперстка, был вшит ему между лопатками под кожу, ничуть не мешая спать на спине. Правда, что-то в нём, в ПММе, сегодня расстроилось, и наведенный гипноз не сработал, бомжи никак не среагировали на магнетически подкрепленный призыв вступить в ряды Добровольческой Армии.
Шубенкин отдыхал в своем номере, когда вошли могучий хирург Анохин и психолог Михайлов, приставленный следить за психическим здоровьем экспериментального образца, что также было поставлено на научную основу — специальный радиомаячок, сопряженный с микрочипом, в определенное время передавал на Центральный Пульт клиники данные о физиологических параметрах образца, которые опытному Михайлову говорили о многом. Сейчас он имел при себе распечатку с такими данными.
При появлении врачей Шубенкин открыл желтые свои глаза и фальцетом сказал недовольно:
— Запираться, что ли, от вас? Надоели.
Всё-таки много в нем было агрессии, Анохин многозначительно посмотрел на Михайлова, тот понимающе кивнул.
— Как самочувствие? — бодренько спросил Анохин.
— Что вы мне в попу вшили? — вопросом на вопрос ответил Шубенкин, глядя в потолок.
— Датчик коррекции, — подумав, сказал Анохин, не вполне, впрочем, уверенный, что это именно вышеозначенный датчик. — А что?
— Что, что? — недовольно сказал Шубенкин. — Стреляет в ногу. Раньше не стреляло, а теперь стреляет.
— Так ведь раньше и датчика там не было, — успокоил его Анохин. — Не волнуйся, приживётся, это явление временное. Ты нам, Аскольд, ответь-ка лучше на пару вопросов. Готов? Давайте, коллега.
Михайлов посмотрел в распечатку и спросил:
— Скажи, пожалуйста, Аскольд, что случилось сегодня в пятнадцать часов четырнадцать минут?
Такого рода вопросы в последнее время, а именно после восстановления и корректировки экспериментального образца, были не новы, поэтому образец, то есть Шубенкин, без всякого раздражения, поскольку знал, что спрашивающие пекутся о его здоровье, ответил:
— Не сработал ПММ.
— Хорошо, а тридцатью секундами позже?
— Сработал инстинкт.
— Я вижу большой выброс андреналина, — сказал Михайлов, глядя в распечатку. — Женщина?
— Бомжи, — ответил Шубенкин. — Всё дело в них, гадах.
И, повернувшись на бок, продолжил:
— Вербую я их, значит, в добровольцы, то есть в люди, а они, видишь ли, отказываются. То есть, ПММ однозначно не фурычит. И отказываются эти сволочи не просто так, а издеваются, посылают, стало быть. Беру я, значит, портфель потяжелее и начинаю учить. Вот и весь выброс андреналина.
Анохин с Михайловым подумали, пожевали губами, потом Анохин уточнил:
— А не были ли они, бомжи эти, пьяные?
— Еще как были.
— Ну вот, — сказал Анохин. — На пьяных гипноз не действует. Равно как при молитве, учти, Аскольд. А теперь выпей-ка таблетку.
Шубенкин послушно выпил и отрубился, вслед за чем Анохин вогнал ему пистолетом в ягодицу очередной датчик, назначение которого было известно только руководству и разработчику Кологорову…
Выйдя от Шубенкина в длинный узкий коридор без окон, ученые какое-то время шли молча, потом Анохин сказал:
— Вам не кажется, коллега, что его агрессия может добром не кончиться?
— Опасения есть, — ответил Михайлов, который был лет на десять моложе сорокалетнего Анохина. — Но вполне возможно, что это реакция организма на инородные тела. Согласитесь, напичкали мы в него всякой электроники в избытке, особенно за последнюю неделю.
— Да, да, — согласился Анохин. — Напичкали.
Воспользовавшись электронными пропусками, они миновали отсекающий тамбур и вышли на улицу.
— Это уже не человек, — сказал Михайлов. — Это скорее биоробот.
— Угу.
— А что за добровольцев он вербует и по какому праву? — спросил Михайлов.