Оглянувшись по сторонам, Анохин обнял его за плечи сказал: «Пойдемте, у меня поговорим», — и увлек в соседний корпус.
Кабинет у Анохина, как у всякого начальника сектора, был просторен, уставлен итальянской мебелью, устлан ковром и скорее напоминал какую-нибудь гостиную, а не приемную хирурга. Впрочем, приемная у Анохина была, и не одна, только располагались они в том самом засекреченном корпусе, где жил Шубенкин. Там же размещалась операционная и масса специальных кабинетов для научной работы. В этих хоромах, с итальянской мебелью, Анохин принимал высоких пациентов из столичной мэрии, а кромсал их, само собой разумеется, в несекретной операционной клиники. То есть, как во всякой частной организации, имелась внешняя, открытая, сторона процесса и имелась внутренняя, закрытая, часть. Да, и еще: в засекреченном корпусе ухо нужно было держать востро, повсюду были понатыканы жучки — слова лишнего не скажи, а в корпусе обычном жучки не приветствовались, себе могло выйти дороже.
Усадив Михайлова за стол для заседаний, Анохин выставил полупустую бутылку коньяка, наполнил стопочки и, усевшись напротив, спросил:
— Сколько вы в нашей системе?
— Вот уж три года, — ответил Михайлов.
— Оклад устраивает?
— Вполне.
— Зачем тогда задаете лишние вопросы?
Анохин откинулся на спинку стула и испытующе посмотрел на Михайлова.
Тот едва не поперхнулся обжигающим коньяком. Промямлил:
— Но, согласитесь, я должен знать своего пациента.
— Так-то оно так, — сказал Анохин и пригубил из стопочки, — Но вы, сами того не подозревая, задали краеугольный вопрос. Сколько у нас сейчас экспериментальных образцов?
— Один, — без запинки ответил Михайлов. — Плюс клоны.
— А сколько штатных чистильщиков?
— Представления не имею.
— А сколько чистильщиков владеют гипнозом?
Михайлов поднял руки — дескать, сдаюсь.
— Так вот, один образец типа Шубенкина заменяет полтыщи чистильщиков, — сказал Анохин. — А может, и тысячу, точно не знаю. Чистильщика можно убить, а образец, сами видели, способен к регенерации. Уловили?
— Что именно уловил? — уточнил Михайлов, поставив пустую стопочку на стол. — А-а, так вы хотите сказать, что из добровольцев мы с вами будем делать биороботов?
— Уловили, — Анохин одобрительно улыбнулся. — А из кого легче всего набрать добровольцев?
— Из тех, кого не хватятся родные и близкие. Действительно, всё просто, можно было и не спрашивать.
— Учтите, я вам ничего не говорил, вы сами дотумкали, — сказал Анохин. — Мне ведь тоже никто ничего не говорил, но за всем происходящим что-то да стоит, дорогуша. Так что, нас ждут великие дела. Вот за это и выпьем…
А Шубенкина между тем ломало. Всё, протыкая стены, росли ноги, потом руки, теперь вот, заполняя комнату, пухла голова. Впору хоть вой. Одно было хорошо и останавливало от опрометчивого шага расквитаться с жизнью — после таких ломок он вдруг приобретал какие-то не присущие ему ранее способности. Наверное, только через жуть, через боль достаются щедрые дары, которыми обделены обычные люди. Зато как приятно открывать в себе что-то новое. Он, хилый от природы, завидовал тому же Брюсу Ли в его умении уложить на землю любого ломтя и смотрел его фильмы с восхищением, открыв рот, но вдруг в один прекрасный момент оказалось, что он умеет делать то же самое, а в сочетании с гипнозом куда больше, чем то же самое. Не нужно даже было владеть искусством замедленной смерти Дим-мак, жертвой которого, как поговаривают, стал Брюс Ли. Стоило внушить приговоренному, что у него сейчас остановится сердце, и на этом крышка. Можно было до смерти напугать, что Головастиков сделал с Лисовым, можно было заставить истечь кровью, как того же гиганта-певца, или поперхнуться, как Родькина, и при этом пальцем его не тронуть, не оставить ни следа. Удобно? Еще как.
Шубенкин на своей кровати выгнулся дугой от долгой мучительной боли, и вдруг — финиш, отпустило. Он провалился в мягкий обморок, а через двадцать минут очнулся, полный энергии и желания что-то делать. Но что хорошего или плохого можно сделать взаперти? Разве что в туалет сгонять, благо удобства рядом. После туалета встал под ледяной душ, и стоял до тех пор, пока не окоченел.
Нет, всё это очень и очень глупо, будто пёс на цепи, у которого одна дорожка — вдоль проволоки, на которую цепь накинута. Право же, лучше бы память напрочь отшибли, превратили бы в зомби, которому что прикажешь, то и сделает, не моргнув глазом.
Дурак ты, сказал он себе, ты и есть стопроцентный зомби, тебе, дураку, что прикажут, то ты, болван, и будешь делать, ни о чем не думая. А потом ворошишь старое, кретин, вспоминаешь, как заставил лопнуть аорту у любимого когда-то певца. И ведь ни жалости, ни сострадания, только любопытство и холодная констатация, что это, оказывается, так просто — убить человека.