— Я не душить хотела, а поцеловать! — притопнула босой ножкой Эва. — Думала тебе, идиоту, понравится! Кто ж знал, что ты, чудовище церковное, за клинком полезешь! Чтоб на тебя самого теперь все девчонки с ножами прыгали, а не с поцелуями!
Разразившись этой тирадой, Эва вновь упёрла ладони в бока и свирепо уставилась на Габриэля, готовясь и дальше отстаивать своё мнение в жарком споре.
Но тут же поняла — что-то пошло не так. Вместо гневной отповеди ответом ей послужил только грустный и потерянный взгляд светло-голубых глаз.
— Я понимаю, почему ты злишься. Думаю, делаешь ты это совершенно справедливо, — очень спокойно сказал Габриэль. — Похоже, что я и вправду становлюсь опасен. Сейчас я уйду, и больше не причиню тебе неприятностей. И ещё… бочки с золотом у меня, конечно, нет. Но, возможно, это хотя бы чуть-чуть загладит мою вину, — он протянул Эве чёрный бархатный кошель.
Она, как зачарованная, взяла мешочек, содержимое которого весело звякнуло. Вряд ли там была медь или даже серебро. Уж в Фиорре-то все, так или иначе, догадывались, чьим сыном был знаменитый Ледяной Меч Церкви. Отпрыска дома Фиеннов с трудом можно было представить себе в роли скупца.
Взвесив в ладони весьма солидную, судя по всему, прибавку к средствам, которые она скрупулёзно откладывала, мечтая однажды превратиться во владелицу собственной таверны, а то и какого-нибудь более доходного заведения, Эва точным броском отправила кошель прямо в раскрытое окно. А потом, не давая Габриэлю опомниться, со всей силы залепила ему пощечину.
Габриэль от удара не уклонился и руку Эвы перехватывать не стал. Хотя только Трое знали, каких усилий ему подобное стоило. И последовавшую за этим ещё одну пламенную речь Эвы о том, что она спала с ним исключительно из-за его «премиленькой мордашки», а он со своими деньгами плюнул ей в душу, выслушал с невозмутимым видом.
Но вот того, что после всего вышеперечисленного Эва повиснет у него на шее и вопьётся в губы в крепком и очень умелом поцелуе, Габриэль никак не мог ожидать. И выдержки не ответить на эту слишком горячую и слишком желанную ласку у него не осталось.
Так что через пару минут он обнаружил себя притиснувшим любовницу к жалобно скрипевшей створке оконных ставней, которые здесь почему-то открывались внутрь комнаты. И саму Эву, кажется, совершенно довольную этим обстоятельством.
— Ты же злилась на меня, нет? — вкрадчиво спросил Габриэль, слегка склонив голову к плечу. Но руки с талии Эвы при этом не убрал.
— Перестала, — в жадно горящих глазах его собеседницы сейчас читалась точно не злость. А нога Эвы, закинутая Габриэлю на бедро, прижималась всё теснее, так что жар кожи обжигал, словно раскалённое клеймо, даже сквозь плотную ткань. — Может, ты и сумасшедший церковник, но я буду последней дурой, если тебя прогоню!
Губы Эвы, прошептавшие эту фразу, очень скоро принялись доказывать её искренность совсем по-другому. И Габриэль, одной рукой распуская завязки на своих штанах, а другой — подсаживая Эву на широкий подоконник, на мгновение задумался, что иногда отсутствие на девушке юбки — это очень удобное обстоятельство. Не нужно впустую тратить время.
***
— Две недели! Две недели назад, Глациес, вас наградили ониксовой звездой за храбрость и безупречную службу Церкви! И что теперь?!.. Что, я вас спрашиваю, Глациес?!
Оттокар Корблен, старший офицер Гончих, один из лучших дознавателей континента и гроза врагов Церкви всех мастей, в ярости расхаживал по кабинету. Его серые глаза полыхали гневом, и застывшему перед ним навытяжку Габриэлю невольно подумалось — вот у кого Эве стоило бы поучиться принимать грозный вид!.. Впрочем, в таком случае Габриэль не оказался бы уверен в том, что захочет продолжать с ней отношения.
— Вы, Глациес, чтоб вас демоны в Бездне драли, имеете на окошке какую-то рыжую девку! Не снимая, можно сказать, церковного мундира! Наплевав на то, что вас видит пол ближайшего квартала! Самые активные при этом подают ценные советы!.. И девка, между тем, стонет так, что как выразилась в разговоре со мной одна почтенная дама, «стёкла дребезжат и трескаются»! Что вы на это скажете, а, Глациес?
— Может, тут уместно будет напоминание о том, что зависть — тяжкий грех? — стоявший рядом с Габриэлем Рихо не нашёл ничего лучше, как вмешаться в беседу. — Я, разумеется, имел в виду даму, а не…
— А вы, Агилар, вообще лучше бы помолчали! Я вызывал только Глациеса, но вижу почему-то вас обоих! Иногда у меня такое чувство, что вас склеило каким-то заклятием… Но раз уж вы не в состоянии провести отпуск так, чтобы не создавать угрозы для репутации Церкви, то он для вас окончен. На рассвете выезжаете со мной в Сентину, там для вас обоих найдётся дело. А сейчас — свободны!
Отвесили поклоны начальству Габриэль и Рихо абсолютно синхронно и так же — развернулись к двери. Но Корблен резко бросил им в спину:
— Глациес… Задержитесь, — и усмехнулся, встретив прямой, острый, словно отточенное лезвие взгляд голубых глаз. — Да не дёргайтесь так, сдавать вас Журавлиной Башне я не собираюсь. Просто хочу посоветовать впредь обхаживать своих девиц в более предназначенных для этого местах. Потому что — четвёртый, мать его, этаж, Глациес! И вы — на окошке!.. Если в следующий раз свернёте себе шею в порыве страсти, чернокнижники сами себя не переловят. А теперь вот точно — свободны, оба!
— Кажется, пронесло, — выдохнул Рихо, едва тяжёлая дверь кабинета захлопнулась, и они с Габриэлем оказались в прохладном и тихом коридоре фиорской Чёрной Крепости. — Сентина — это ещё не каторга. По-моему, Корблен тебе симпатизирует.
— Да Трое упаси от таких симпатий!.. Но, действительно, как ты сам-то тут оказался, вместо того, чтобы охранять покои моей сестрички?
— А в особняк какой-то рядовой из наших примчался: «Господин Агилар, бегите в крепость, там сейчас господин Корблен Ледяного Меча убивать будет!». У тебя, Габриэль, как всегда, полно доброжелателей… Ну, что — домой?
— Ты — домой. А я — должен успеть попрощаться с Эвой. В конце концов, до завтрашнего рассвета ещё полно времени.