– Вот видишь, Каден, ты зря волновался, – шепнул ему Патер. – Тан уже там, разговаривает с этими двумя.
Упоминание имени его умиала окатило Кадена словно ушат холодной воды. Он вдруг снова вернулся к сцене в келье своего учителя, случившейся почти два месяца назад, когда тот до крови исхлестал Кадена из-за его рисунка растерзанной козы. «Любой дурак может увидеть то, что есть. Ты же должен видеть то, чего нет!» Возможно, его беспокоило в этих торговцах не то, что он в них увидел, а то, что должен был увидеть? Каден снова призвал сама-ан и опять стал его рассматривать.
– А теперь они говорят с настоятелем, – почти беззвучно продолжал комментировать Патер. – Я даже не знал, что можно делать одежду такого цвета!
Настоятель… Каден обратился к мысленному изображению. Эти двое купцов проделали сотни лиг, чтобы что-то продать, и если они имели хоть какое-то представление о монастырях, то знали, что Шьял Нин – тот самый человек, от которого будет зависеть успех или неудача их предприятия. И вот он рядом, стоит почти у самой двери, прямо перед ними, и тем не менее в этот первый момент, когда они переступают через порог, ни один из них не смотрит на него! Женщина уставилась куда-то вдаль над головами монахов, словно разглядывает потолочные балки, а голова мужчины повернута резко влево, как будто он контролирует пространство, загороженное отворившейся дверью. Каден позволил изображению прийти в движение, и практически мгновенно двое прибывших устремились к настоятелю с улыбками на лицах.
– Дай-ка мне еще раз посмотреть, – сказал Каден, толкая Патера локтем в бок.
Малыш сверкнул на него глазами, потом сдался и отодвинулся чуть-чуть влево.
– Вот, – произнес он. – Так мы оба сможем видеть.
Смирившись с костлявым локтем, упершимся ему в ребра, Каден снова приник к щелке.
Шьял Нин коротко и официально представился, и гости ответили тем же, причем мужчина коротко кивнул, а женщина, воздержавшись от реверанса, лишь изящно поклонилась. В ее голубых глазах посверкивали искорки, перекликавшиеся с блеском камней в ее перстнях. Можно было бы ожидать, что она будет вымотанной после утомительного пути по горам, однако женщина с любопытством разглядывала все вокруг и живо интересовалась находящимися перед ней людьми. Их имена, Пирр и Хакин Лакатур, звучали странно для ушей Кадена, а то, как они произносили слова – тягуче, со множеством шипящих, – явно не было аннурским выговором.
– Долго же приходится взбираться на вашу горку, – с кривой улыбкой пожаловалась Пирр, потирая колено. – Может быть, вам стоит завести у себя кого-нибудь из этих кеттрал, о которых рассказывают столько удивительного.
– Для нас ценно наше уединение, – отозвался Нин, не без сочувствия в голосе.
Женщина с улыбкой повернулась к своему компаньону.
– Это значит, – пояснила она удрученно, – что нам не стоило тратить силы на наше путешествие.
– Ничего подобного, – возразил Нин, жестом приглашая их к длинному столу. – Вы уже здесь. И хотя я не могу обещать, что у нас найдется что-нибудь на продажу, мы с радостью разделим с вами трапезу.
Ко всеобщему разочарованию, за ужином настоятель вел беседу в одиночку, делая ни к чему не обязывающие замечания о погоде и состоянии монастырских стад, чтобы гости могли сосредоточиться на еде. Когда Фирум, откашлявшись, приготовился задать какой-то вопрос, Нин устремил на него свой спокойный, непреклонный взгляд, и толстяк покорно опустился обратно на скамью. Лишь когда с последней тарелки были подобраны крошки, Шьял Нин вместе со стулом отодвинулся от стола и сложил руки у себя на коленях.
– Итак, – наконец-то произнес он, – какие новости из большого мира?
Пирр усмехнулась. Из них двоих она выглядела гораздо более словоохотливой.
– Моряки гоняют пиратов, солдаты дерутся с ургулами, на Пояснице по-прежнему жарко, а во Фрипорте по-прежнему холодно, так что заниматься любовью можно только в меховой одежде. – Она перечисляла все это с видом женщины, которая во всем мире находит нечто веселое, как если бы он существовал исключительно для ее забавы. – Матери молятся Бедисе, шлюхи – Сьене, пивовары разбавляют сусло водой, а честные женщины по-прежнему умирают в нищете.
– А вы? – спросил настоятель с доброжелательным кивком. – Вы честная женщина?
– Моя жена? Честная женщина? – фыркнул Хакин, показывая на ее перстни, сверкавшие драгоценными камнями в свете свечей. – Она слишком любит роскошь, чтобы быть честной.