Лицо Талала было спокойным и опустошенным. Он продолжал:
– Неделю спустя случилось мое первое погружение. Я засиделся допоздна в отцовской мастерской. Я неправильно рассчитал шип и испортил работу за весь вечер. Я проклинал этот шип, проклинал себя, проклинал стул, который делал – и вдруг спинка стула разлетелась на куски. Вначале я был занят только тем, что выковыривал щепки у себя из-под кожи… А потом я осознал, что произошло. Что это значило.
Никто этого не видел – если бы увидели, меня бы еще до восхода солнца повесили, или сожгли, или забили камнями посреди улицы, – но я до сих пор помню это чувство вины, это омерзение! Не было никакой разницы, что я сделал это не нарочно. Я достаточно слышал о таких вещах. Когда у тебя есть колодец, он постепенно овладевает тобой, извращает твою сущность. Он уничтожает в тебе все хорошее, и в конце концов ты уже не останавливаешься ни перед чем, чтобы подчинить весь мир своей воле.
Талал помолчал, глядя на свою ладонь, словно ища, не написано ли там что-нибудь, какое-нибудь объяснение, начертанное среди линий на его коже.
– Я отыскал в амбаре веревку, завязал аккуратную петлю, покрепче затянул ее у себя на шее и соскочил с задка повозки.
Он снова остановился, поднял взгляд к кроваво-сизому закатному небу за закопченным стеклом.
– И что? – спросил Валин, помимо воли захваченный рассказом.
Талал пожал плечами.
– Меня нашел отец. Обрезал веревку. Он так и не узнал, почему я это сделал. Три недели спустя за мной пришли два человека из Гнезда.
– Как они узнали?
– У них было достаточно времени, чтобы понять, что нужно искать. Немотивированные вспышки гнева, дети, пропадающие посреди тихого города, бессмысленные самоубийства… – Лич устремил на Валина спокойный твердый взгляд. – Я был не один такой. Кому это понравится – узнать, что ты мерзость на лице мира.
– А твоя семья? – осторожно спросил Валин.
– Они думают, что я просто солдат. Это ложь, но она позволяет им гордиться мной.
Между ними повисло молчание, тяжелое и тусклое, словно свинец. До Валина доносились смех и гвалт из соседних бараков, и в отдалении, более тихо, звяканье ложек о миски из столовой, где кеттрал набивали себе желудки. Однако в бараке, где они сидели, царили тишина и почти полная темнота.
– Ну, я не твоя семья, – наконец проговорил Валин. – Я полжизни провел здесь, на островах. У меня нет… таких чувств по отношению к личам.
Талал встретился с ним взглядом и бледно усмехнулся.
– Ты дерьмовый лжец, Валин. Когда-нибудь ты можешь стать хорошим командиром крыла, но лжец из тебя дерьмовый.
Валин глубоко вздохнул.
– Это действительно тяжело – знать, что кто-то способен на то, чего ты сам не можешь, чего ты не можешь даже понять, хоть самую малость. Этого я не стану отрицать. Тем не менее мы теперь оба в одном крыле; это должно означать связь крепче, чем родственные узы. Нам нужно начать доверять друг другу.
Талал серьезно посмотрел на него.
– А когда ты сам собираешься начать доверять мне?
Валин почувствовал себя так, словно его застигли в момент смены позиции в поединке: нападающим, в то время как он должен был искать возможности защиты.
– Но я тебе доверяю! – неуверенно возразил он.
– Ничуть, – ровным тоном отозвался лич. – Ты немного доверяешь Лейту, чуть меньше Гвенне, а мне и Анник не доверяешь вовсе.
Валин откинулся на спинку стула. Он-то думал, что хорошо скрывает свои эмоции, считал, что держится бесстрастно и профессионально, как и следует командиру крыла!
– Ты сейчас что…
– Использую ли я кеннинг? – закончил за него Талал, вздернув уголок губ в кривой усмешке. – Чтобы прочесть твои мысли?
Будучи произнесенным вслух, это звучало глупо, но Валин действительно не имел представления, на что способен лич, а на что нет.
– Нет, – сказал Талал. – Я просто наблюдаю. Слушаю. И для меня совершенно очевидно, что ты скорее готов пырнуть меня ножом в живот, чем работать вместе со мной.
Он покачал головой.
– Знаешь, я ведь не Балендин. Он гораздо сильнее меня; его колодец, чем бы он ни был, достигает невероятно глубоко. Но это не единственное различие между нами.
Валин мог лишь молча кивнуть.