– И нападение на Лин, – подхватил Лейт с отвращением. – Пока Юрл избивал и оскорблял ее, Балендин получил возможность высосать из нее гнев и использовать его, чтобы подменить наконечники стрел!
– Это объясняет, почему первые две стрелы прошли мимо, – подтвердила Анник, поджав губы. – Я стреляла точно, но для другого наконечника потребовался бы другой прицел.
– И узлы! – добавил Валин, чувствуя, как у него начинает кружиться голова. – Балендин был на том корабле. Он был одним из тех, кто переваливал меня за борт, и все время не переставал меня подначивать.
– Это возможно, – отозвался Талал. – Чтобы запутать простой узел, вполне достаточно короткой вспышки гнева.
Какое-то время они молча переглядывались в ужасе и потрясении от своего открытия.
– А как насчет Пробы? – наконец спросил Валин. – Насчет Ха Лин? Зачем понадобилась ее смерть?
Он сам слышал, насколько его голос переполнен гневом и болью.
Талал беспомощно развел руками.
– Готов поручиться, что это вообще не имело к тебе никакого отношения. Сам помнишь, каково было там, внизу. Даже я был доведен до предела, а ведь я лучше владею клинками, чем Балендин. И при этом у меня был при себе мой колодец, пускай даже не очень глубокий. Если он хотел выжить, то ему нужна была сила – а значит, нужны были эмоции. Возможно, он планировал это еще тогда, во время нападения на Лин на утесах – захватить ее, разжечь в ней гнев, взять от нее силу, а потом убить.
– Пресвятой Хал! – пробормотала Гвенна. – Мешкент, Ананшаэль и сладчайший пресвятой Хал! А теперь он отбыл с островов…
Эта мысль обрушилась на Валина, словно ведро ледяной воды. Он был так занят мыслями о прошлом, пытаясь понять, что произошло за последние месяцы, что почти забыл, с чего, собственно, они начали. Балендин не просто был на свободе – его больше не было на островах!
– Как сказала Шалиль, кто направил его на это задание? – требовательно спросил он, хлопнув ладонью по столу.
– Какая разница? – отозвался Лейт.
– Кто?
– Она сама направила, – жестко ответила Анник.
По коже Валина ползли мурашки, волны озноба и тошноты накатывали на него огромными головокружительными приступами.
– Так. Нам надо двигать отсюда, – сказал он. – Экипироваться, забрать птицу и двигать.
Талал поднял ладонь, утихомиривая его:
– Ты же слышал, что она сказала. Мы под арестом. Мы не можем покидать острова. Стоит нам хотя бы притронуться к арбалету – все, мы изменники.
– В том-то все и дело! – взорвался Валин. – Это именно то, чего добивался Балендин! Шалиль – командующая операциями в северо-восточном Вашше.
– И что? – непонимающе спросил Лейт. – Что такого в северо-восточном Вашше?
– Ашк-лан! – проревел Валин. – Мой брат, Каден! Император!
41
Адив мог сколько угодно шутить насчет разговоров, которые Каден будет вести с Тристе в постели, но теперь, когда ужин был позади, он внезапно обнаружил, что ужасно нервничает. Положение нисколько не улучшало то, что его голова была мутной от вина, и ему определенно не стало легче, когда, выйдя вместе с остальными за порог трапезной, он обнаружил, что все четверо его собеседников выжидающе смотрят на него.
– Ваш павильон ожидает Вас, – провозгласил Адив, сделав широкий жест, как будто эту Кентом клятую штуковину можно было не заметить оттуда, где стоял Каден.
Его покоробило то, что слуги возвели павильон точнехонько посередине главного монастырского двора. Мало того, что ужин, заданный в его честь, лишил монахов их собственной трапезы – теперь ни один из них не мог выглянуть из окошка своей скромной кельи, чтобы не обнаружить у себя под носом эту палатку-переросток, своей избыточной роскошью напоминавшую дворец. Белые шелковые стены павильона, девственно-чистые, словно сотканные день назад, буквально светились в лучах заходящего солнца. Вымпелы на верхушке центрального шеста реяли выше крыши спального корпуса – самого большого здания в Ашк-лане.
«Акйил никогда мне этого не простит», – сокрушенно подумал Каден.
– Достойное прибежище для императора и его прелестной наложницы! – заметил Адив с мелькнувшей на губах тенью его обычной насмешливой улыбки.
Каден, разумеется, знал, как это все устроено. Несмотря на восемь лет, проведенных вдали от Рассветного дворца, он до сих пор помнил отцовских наложниц – больше десятка тихих, изящных женщин, которые скользили по мраморным залам в своих бесшумных атласных туфлях, скромно опустив глаза. Когда он был еще совсем маленьким, как-то раз он спросил об этих женщинах свою мать. Она положила на стол аккуратно намазанный маслом кусок хлеба и какое-то время смотрела на него, плотно сжав губы.