Каден, обернувшись, взглянул на центральный двор монастыря. Несколько монахов, склонив головы, не торопясь шли по своим делам, беззвучные, как тени, в своих темных балахонах. Они обращали не больше внимания на внезапно выросший посередине двора огромный шатер, чем на каменистого воробья, роющегося в гальке. Каден понял, что за годы, проведенные здесь, научился уважать этих людей, восхищаться их спокойствием и невозмутимой решимостью.
Его взгляд привлек огонек, колеблющийся в сгущающихся сумерках: Ут обходил павильон, положив одну руку на рукоять своего меча, а в другой высоко держа факел. Внезапный порыв ветра раздул огонь, осветивший южные строения двора, и Каден, вздрогнув, заметил Пирр Лакатур – она стояла у окна гостевых покоев, глядя на него сверху. В глазах торговки не было видно ни веселой развязности, отмечавшей ее поведение сразу после прибытия, ни покорной почтительности, которая появилась после того, как эдолиец едва не снес ей голову. Ее взгляд походил на взгляд кошки, затаившейся возле пруда: спокойный и сосредоточенный. Да, наверное, действительно хорошо, что Ут будет стоять на страже. Интересно, спит ли эдолиец вообще, подумал Каден, и затем решил, что надо будет это выяснить. Он взглянул на Тристе, молча дрожавшую рядом. Пока у него были другие проблемы, которые требовали его внимания.
42
Как только Каден отогнул холщовый полог, служивший дверью в павильон, его обдал тонкий аромат благовоний. Слуги постарались над внутренним убранством шатра не меньше, чем над внешним: все здесь сияло, словно возникнув из его детских воспоминаний. Десятки бумажных светильников – красные, золотые, зеленые – отбрасывали на пол причудливые тени, по стенам были развешаны изящные гобелены из Моира, а утоптанную землю покрывали узорчатые тканые ковры.
Впрочем, Каден лишь мельком окинул взглядом все это, его внимание тотчас привлекла широкая кровать, занимавшая бо́льшую часть пространства – кровать, устланная шелками и усыпанная пухлыми подушками. Он поискал глазами стул или скамью, но слуги, поднявшие в горы все эти вещи, очевидно, считали освещение более важным, нежели сиденья. Здесь было некуда податься, некуда повернуться: везде мешалась эта громадная постель. Тристе, едва ступив внутрь, замерла возле входа, а Каден, изо всех сил стараясь выглядеть небрежным, приблизился к ложу и опасливо провел рукой по кашемировым одеялам.
– Ну что же, – проговорил он, – по крайней мере, она большая…
Тристе не ответила.
Каден повернулся, пытаясь вспомнить какую-нибудь из шуточек Хенга, чтобы разрядить напряжение, но все шутливые мысли вылетели у него из головы, когда его взгляд упал на девушку.
Она стояла у входа, дрожа с головы до пят. Платье расплылось пятном на ковре возле ее ног. Под ним на ней ничего не было. Непроизвольно, почти инстинктивно, Каден жадно окинул ее взглядом: стройные ноги, гладкая кожа, полный изгиб грудей. В Аннуре, перед храмом Сьены, стояла мраморная статуя богини – воплощение физического совершенства, апогей человеческого наслаждения. Ему доводилось слышать, как мужчины шутили насчет этой статуи, перечисляя то, что они хотели бы сделать с богиней, если бы остались с ней наедине, и однажды во время прогулки Каден с Валином какое-то время исподволь рассматривали скульптуру, заинтригованные красотой, которую едва могли постичь. Однако по сравнению с Тристе мраморные изгибы и изящные пропорции казались неуклюжими, чуть ли не уродливыми.