Жестом показав Лейту, чтобы тот привязал птицу, Валин оглядел лагерь, заметил Кадена на уступе скалы и направился к нему вверх по склону. Он больше не был тем ребенком, которого Каден помнил по их мальчишеским дуэлям в Рассветном дворце. Он вырос и раздался вширь, его плечи распирали одежду так, как Кадену и не снилось, клинки за его плечами казались частью его собственного тела. Его зубы были почти все время крепко стиснуты, и он теребил шрамы на руках так, словно это были его талисманы на удачу. Однако больше всего изменились его глаза. В отличие от Кадена, Санлитуна и Адер, у Валина всегда были темные глаза, но ничего похожего на это. Сейчас это были провалы, ведущие в абсолютную тьму, колодцы, из которых не вырывалось ни одного лучика света. Вовсе не шрамы и не мечи придавали Валину угрожающий вид – дело было в глубине этих глаз.
Прохрустев ботинками по каменной крошке, он подошел к Кадену и остановился, глядя на дальние пики.
– Понятия не имею, куда делись эти ублюдки. – Валин скривился. – Они должны были оставить хоть что-нибудь, какой-нибудь след…
Глубокий порез на его нижней губе открылся, и он сплюнул кровь за край утеса. Ветер налетел на сгусток и швырнул прочь, в расщелину.
– Присядь, – Каден показал на скалу рядом с собой. – Ты летал весь день.
– Был бы от этого толк, Кент бы его побрал…
Тем не менее спустя несколько мгновений Валин со стоном опустился на скальный выступ.
– Я чувствую себя так, словно меня неделю молотили тупой доской, – пожаловался он, вращая головой, чтобы размять мышцы шеи. Он сжал руки в кулаки, хрустнул суставами пальцев, потом нахмурился, глядя на свои ладони, словно впервые их видел. – У меня болит все тело!
Каден устало улыбнулся.
– Я думал, вы, кеттрал, только для этого и живете. Воинская доблесть, неземное терпение, ежедневная игра в прятки с Ананшаэлем…
– Нее, – протянул Валин, похлопывая по своему рваному, пропитанному потом мундиру. – Меня главным образом привлекала одежда.
– Тебе надо было идти в монахи. Ничто не сравнится с шерстяным балахоном.
Валин хохотнул, и они оба устремили взгляд на дальние горы и долины, сидя бок о бок, по-товарищески разделяя простоту молчания. Если бы мог, Каден сидел бы вот так целый день – да что там, целый год, – наслаждаясь тихим плеском воды, звуками ветра, пронизывающего ущелья, ощущением солнечного тепла на озябшей коже. Все это было знакомо ему, он понимал эти вещи так, как давно уже перестал понимать собственного брата и даже самого себя.
– Итак, – произнес Валин спустя долгое время, – как же мне теперь тебя называть?
Не отрывая взгляда от далеких вершин, Каден обдумал вопрос брата. На протяжении долгого бегства из монастыря у него не было возможности ни вспомнить о своей скорби об отце, ни подумать над своим новым статусом в жизни. Проведя восемь лет среди хинских монахов, он не был даже уверен, помнит ли он еще, как люди скорбят. Тот факт, что он теперь являлся императором Аннура, суверенным властителем двух континентов, вождем миллионов людей, ощущался не более чем просто фактом; истина еще не явилась ему. На мгновение ему захотелось превратить это все в шутку, ответить каким-нибудь ироническим замечанием, однако он почувствовал в этом побуждении что-то неправильное. Это было бы несправедливо по отношению к монахам, погибшим из-за него, к Валиновым людям, прилетевшим за множество лиг, чтобы его спасти, к его отцу, который тоже провел долгие годы учеником в Костистых горах, а теперь лежал в своей холодной гробнице.
– Видимо, «Ваше Сияние», – продолжал Валин, тряхнув головой. – Вроде бы так полагается по протоколу?
Каден не отрывал взгляда от пылающего шара заходящего солнца. «Может быть, так же выглядят мои глаза», – подумал он.
– Да, верно, – отозвался он наконец. Потом повернулся к Валину. – Но когда рядом нет других людей… Когда мы с тобой наедине… В конце концов, кто-то же должен называть меня по имени, верно?
Валин пожал плечами.
– Как скажешь… Ваше Сияние.
Каден прикрыл глаза, переваривая это обращение, потом заставил себя снова их открыть.
– Что случилось с командиром другого крыла? – спросил он. – С Юрлом?
Он видел тело – нет, тушу, с выпущенными кишками и отрубленными кистями рук, с глазами, выпученными в выражении несомненного ужаса. Убийство было варварским, бессмысленным в своей жестокости.