Вновь поляна, костер, спят наспех утолившие голод спутники, а у костра сидит на корточках Тарус-чародей, да Боромир-Непоседа рядышком на бревне пристроился.
– Слышь, чародей, что говорю, – завел беседу ватаг, – так, мыслю: завтра пройдем недалече от Рыдог. Что если свернуть? Коней добудем – в два счета северян достанем.
Тарус покачал головой, не соглашаясь:
– Нечисть в Рыдогах беснуется. Люди, кто цел, в Паги подались. Какие там кони?
– Да неужто все селения извели? Хутор Омута – еще ладно, но чтобы большое селение, не бывало такого!
– Много чего раньше не бывало, да теперь спасу нет. Меняются времена, друже. Меняются.
Боромир хлопнул ладонью по колену:
– Добро, пусть не в Рыдоги. В Чикмас можно, чуток севернее. В Пяшниц, иль в Ходинскую. Большие селения, коней точно дадут. А?
– Северяне-то больше лесом прут. Какие уж тут кони, говорю? Да и нельзя уходить со следа. Отыщем ли после?
Боромир поглядел недоверчиво:
– Уже ль мы не следопыты? Али незрячие?
На это Тарус лишь загадочно усмехнулся:
– Умен ты, Боромир-Непоседа, не спорю. Однако не мни себя умнее прочих. Почем знаешь, может и за нами кто идет? Песиголовцы, к примеру. Отвлечемся, время потеряем, а они след в сторону уведут и все. Где кого сыщешь? Или сами Книги отберут, поминай потом, как звали! Нет, покуда мы на хвосте у северян висим, никуда не сунемся. Себе дороже.
Задумался Непоседа над словами Таруса. Рядом храпели ратнички. Венеды, как у них водится, легли кругом, голова к голове, остальные – как придется.
Прав, пожалуй, чародей. Кто их песиголовцев знает? Да и крыланов тех лупоглазых с секирами вспомнить не лишне. Не даром же они появились-то у отряда на пути?
– Не шевелись, Боромир, – вдруг тихо сказал Тарус, не поднимая при этом головы.
Боромир напрягся, но внешне это ничуть не было заметно.
– Что такое?
– Позади тебя в кустах возится кто-то. Вроде бы, не зверь. Я глаза его видел, блеснули против костра.
Непоседа покосился на изумруды – светятся, правда слабо. Как на нечисть, только если она далеченько. Странно.
– Буди Вишену, он ближе всех. Спать, мол, ложишься, уразумел?
– Угу…
Боромир потянулся, очень натурально, и встал.
– Пойду, пожалуй, – сказал он погромче. Приблизился к Вишене и пихнул того в бок, став на колени.
– Тихо, Пожарский!
Вишена приоткрыл глаза: чего, мол?
– Позади меня кусты, кто-то там хоронится, изловить надобно. Готов?
Вишена нашарил меч.
– Готов!
– Нумо!
Словно две тугие пружины распрямились – Вишена опрометью кинулся влево от куста, Боромир вправо; Тарус же поспешил прямо на куст. Заняло все секунды две.
Никого в кустах не оказалось.
– Что за наваждение? – удивился Тарус. – Ясно же видел!
Из-за толстого дубового ствола бесшумно, словно бесплотная тень, вынырнула размытая темнотой полусогнутая фигура. Скользнула в самую чащу, в сторону от поляны.
– Вот он!
В мгновение ока чужака зажали с трех сторон; послышалось не то рычание, не то хрип и в дело пошли мечи. Фехтовал беглец круто, знай поспевай за ним, втроем едва справлялись. Подоспели вскоре Славута, Похил и кто-то из венедов, однако из лесу вынырнули еще двое с мечами.
– Песиголовцы! – сообразил наконец Тарус. – Не упустите их, други!
Вишене достался один из пришлых, в первый же момент разделавшийся с Дементием. Руку достал, тать!
Изумрудный меч замер в умелом хвате. Ну, поглядим на что ты годен!
Запела сталь, зарычал противник; истинно – пес, дело твое – рычать! Однако мечом умеет. Эк лихо отбивает да отводит удары! А ежли тебя снизу? Увернулся, гляди. А ногой? Ага, не сладко, собачья башка!
Вишена угодил песиголовцу точно по мохнатому уху и тот взвыл, от боли да от досады. Правильно учил отец – дерешься на мечах, руки-ноги тоже не забывай! Здорово помогает.
Бз-зиннь! Бз-зинь! Гец!
Кулаком между глаз! Хоть бы не куснул, зараза. С него станется. Сверху-сбоку, сверху-сбоку, лезвием. Успеваешь, песья морда? На тебе с вывертом!
Лязгнув, вражий меч улетел в кусты и песиголовец отступил, растопырив руки да прижав уши.
– Ага! Испужался, отродье? – Вишена убрал меч в ножны. – Ну, иди сюда! Поглядим, каков ты на кулаках!
Но песиголовец вдруг развернулся, вознамерившись юркнуть меж тесно стоящих стволов. Удирать навострился. Да не тут-то было!
Ловкая подсечка – и вражина ткнулся мордой своей собачьей в прелые листья.
– Что, не по нраву? – спросил Вишена с издевкой. – Будешь знать, как по ночам в кустах шастать да подкрадываться.
Песиголовец тем временем поднялся и бросился на Пожарского, зарычав еще громче и злее чем вначале. Рычал он, надо все же отметить, совсем иначе нежели собаки. Есть ведь разница между речью и песней?
Вишена согнул руки, отвел прямой удар, уклонился от бокового и умело, от души залепил противнику ногой по треуглой голове. Только ноги взбрыкнули! Гляди-ка, приподнимается! Живуч. На тебе еще!
Твердая ладонь угостила вражину промеж ушей, тот упал, на этот раз окончательно.
– Не убей его, Вишена. А то мы двоих сдуру уже зарубили, – сказал вдруг Тарус, хватая Пожарского за руку. – Поспрошаем, глядишь, чего и скажет.
– Ну да! Неужто эта погань по-нашему разумеет? – не поверил Вишена.
– Да кто ж его собачью душу знает?!
Вокруг собрались уже все путники, разбуженные шумом. Роксалан с Купавой занялись раненым Дементием, венеды скопом скрутили пленника, да тот и не упирался. Висел, ровно тряпка, Вишена из него дух вышиб напрочь.
– Ловко ты его! – с завистью молвил Яр, пожирая Вишену восхищенным взглядом. – Что это?
Вишена усмехнулся:
– Это? Борьба такая, без оружия. Спас называется. Отец научил!
– А меня научишь?
– Научу, коли впрямь захочешь. Дай только Книги найти. Лады, хлопче?
– Лады, Пожарский!
Вернулись к кострам. Боромир заворчал на Вишену, скорее для порядка, чем всерьез:
– Орел, так тя… Меч в ножны – и ну, кулаками махать! Ярмарка, что ли? Где ж это видано, без оружия драться?
– Ладно, Непоседа, не бурчи. Я ж у него меч выбил.
– Ну и что? Огрел плашмя, или рукояткой по башке, да и дело с концом. А то – Спас, отец научил… Плохо учил, так тя…
Тарус возился с песиголовцем. По-людски тот не соображал ни бельмеса, как и полагал Пожарский с самого начала. А жаль.
– Ладно, – сдался наконец чародей после получаса безуспешных попыток найти общий язык. Песиголовец только рычал да скалил зубы. Клыков у него, кстати, почти и не было видно. Маленькие, чуть поболе остальных зубов. Да и вообще, зубы совсем не собачьи, ближе уж к человеческим.
– Свяжите его, чтоб не удрал. На рассвете отпустим.
– Отпустим? – удивился Боромир. – Это еще зачем?
– Не убивать же его? – ответствовал уверенно чародей. – С мертвого какой прок? Вернется к своим, расскажет, так, мол, и так, задали нам жару, еле живот сберег. Другой раз поостерегутся соваться.
Боромир махнул рукой:
– Будь по-твоему. Голова ты, Тарус-чародей. Ох, голова!
На том и разошлись. Выставили часового на всякий случай, и на боковую. Однако на этом приключения сей беспокойной ночи из завершились. Спустя час Пристень-часовой вновь поднял тревогу: к костру невесть откуда выбрел дикий злющий упырь. Здоровущий, глаза красным полыхают, что твои угли, клыки наружу, когти – что у медведя, страхолюдина, ей-право… С таким в одиночку встретиться, хлопот не оберешься.
– Огнем, огнем его, братцы! – командовал Тарус.
Братцы живо похватали пылающие ветви и окружили упыря; Тарус нащупал старинный амулет в виде человеческой ладони, наложил защитное заклятье и отослал упырину на запад, к бездонным омутам речки Векши. Пущай поплавает! Убрел сбитый с толку вурдалачище, вращая глазами да сопя.
– Тьфу ты, пропадь! Отоспаться не дадут, вражьи дети, – проворчал Боромир, возвращаясь к костру. – Гоняй их по ночам, словно дела больше нет.
С рассветом кое-кого было не растолкать – умаялись ратнички. Однако с грехом пополам наладились в путь-дорогу.