Я поднимаю взгляд, замечая разбитое окно, которое использовали техники, чтобы найти это место. Они очень хороши. Она тяжело сглатывает, и мой взгляд возвращается к ее лицу. На стуле лежит ослепительно белый лист бумаги. Он ярко выделяется на фоне крови и грязи.
Я знаю, что это значит.
Он мертв.
Я крепче сжимаю нож, пытаясь оценить ее реакцию, пока я двигаюсь, чтобы встать перед моими братьями, которые внимательно наблюдают за ней, пока наша команда прочесывает место в поисках отпечатков и информации. Схватив бумагу, как будто она может укусить ее, она держит ее, прежде чем вскрикнуть в агонии и швырнуть ее вниз. Не говоря ни слова, она выбегает из хижины. Я киваю охраннику, чтобы он следил за ней, а сам подхожу и читаю.
Слишком поздно, Призрак. Попробуй еще раз.
Надпись сделана кровью и все еще влажная. Бросив записку охраннику, я поспешил за ней. Я не хочу, чтобы она пропала из моего поля зрения. Выскочив за дверь, я рычу, не видя ее, и тут слышу вздох. Я поворачиваюсь и вижу, что она пинает песок, прижавшись спиной к двери.
– Я не убегала, – только и говорит она, зная, что я так и подумал.
Алексей и Захар выходят вскоре после этого, а я просто смотрю на нее. Что-то во мне болит и хочет успокоить ее, стереть этот взгляд с ее лица, но я никогда не умел утешать кого-то, а она этого не заслуживает. Я вижу, что у Захара та же проблема, он быстро отступает, привлеченный ее болью и желанием все исправить. Даже Алексей, кажется, ненавидит видеть ее страдание, и от этого меня бросает в дрожь.
Это говорит мне о том, что он не сможет убить ее, даже если захочет.
Блядь!
Она, кажется, почти стряхнула с себя это, и ее лицо закрывается, пока фальшивая, счастливая улыбка не искривляет ее губы. Она смотрит на нас, запрокинув свою голову, как если бы мы посмели расспрашивать ее.
– И что теперь? Вы короли этого города, так что вы должны знать все.
– Не все, – пробормотал Алексей, несомненно, имея в виду, кто она и ее ложь.
Она вздрагивает, но быстро приходит в себя.
– Сейчас мы ничего не можем сделать. Мы должны подождать больше информации. Если мы будем бегать по городу неподготовленными, у них будет больше возможностей ударить по нам, – объясняет Алексей.
– Мы не можем ничего не делать! – огрызается она.
Алексей обводит ее взглядом.
– Именно это мы и будем делать. – Каждое слово холодное и злое. Я должен отдать ей должное, потому что она не отступает.
– Что бы ты сделал, если бы это был кто-то, кого ты любишь? - требует она.
– Этого бы не было. Я люблю только двух людей в этом мире, и их никогда не заберут у меня. – С этими словами он поворачивается и уходит, оставляя ее смотреть ему вслед со странным, почти тоскливым выражением на лице, прежде чем стереть его. Но я видел это, и Захар тоже.
Неужели... Неужели она любит Алексея?
Нет, она не может.
Это просто очередная ложь.
После того, как мы насильно усадили ее в машину, она полностью игнорирует нас, пока мы возвращаемся в наш пентхаус. Мы поднимаемся через чёрный ход - мы никогда не показывали ей этот путь. Я закрываю ей глаза своей рубашкой, не желая, чтобы она его узнала.
Как только я снимаю повязку, она отходит от нас и смотрит на город, погрузившись в свои мысли. Я располагаюсь в тени в углу и наблюдаю за ней. Я должен работать, но я слишком занят, пытаясь понять ее.
У нее было достаточно возможностей убить нас, но она этого не сделала. Почему? Она была напугана? Ей было скучно?
И то, как она себя ведет, похоже на то, что ей не все равно. Она прекрасная, блядь, лгунья. Два часа спустя я могу только заключить, что она все еще играет в игру. Словно выводя себя из транса, она оглядывается вокруг и понимает, что здесь только я. Медленная улыбка начинает кривить ее губы, и я напрягаюсь. Она направляется в мою сторону, не останавливаясь, пока не оказывается почти прижатой к моей груди.
Несмотря на то, что я ненавижу ее, мой член все еще возбуждается и твердеет, умоляя оказаться внутри нее. Мои руки скручиваются, когда я вспоминаю, как она чувствовалась подо мной, а мой рот наполняется слюной, когда я вспоминаю ее крики. Наше время вместе промелькнуло передо мной, и она ухмыляется, как будто знает, о чем я думаю, и когда звучит ее голос, это низкое мурлыканье.
– Николай.
Я бы хотел ничего не чувствовать. Я бы хотел, чтобы, когда она кладет руку мне на грудь, мое сердце не учащалось. Под ней начинается медленное тепло. Я бы хотел, чтобы я онемел для нее, чтобы я не чувствовал ничего, кроме холодной отстраненности, тогда бы я не хотел ощущать ее боль и окутывать себя ею, пока она не закончится моей собственной.