– Потом он ушел. Он оставил меня с Захаром и Николаем, который прижимал к груди свой подарок, называя ее имя. Я бросился к ней, но знал, что она мертва. Я видел смерть раньше, но не так близко. Я назвал ее имя и потряс ее. Кровь была теплой. Я помню это. Захар был очень расстроен. Я уложил их с Николаем спать, а потом спустился и обнял ее. Я пел ей и просил прощения.
– Просил прощение? – шепчу я. Мое сердце разрывается из-за этих трех мальчиков, которые любили свою мать. Им пришлось наблюдать за самым ужасным поступком, который когда-либо мог видеть человек.
– Я не смог ее спасти. –Он всхлипывает мне в плечо. – Я не мог спасти ее, и я не мог убить тебя. Я слаб, чертовски слаб, как и она.
– Во всем твоем теле нет ничего слабого, Алексей. Никогда не сомневайся в этом. Твоя мать тоже не была слабой. Ты не понимаешь, сколько сил ей потребовалось, чтобы остаться, даже если это означало ее смерть, потому что она знала, что короткое время с тобой лучше, чем постоянно бежать и потерять тебя в любом случае. Она так сильно тебя любила. Ты был ребенком, поэтому в твои обязанности не входило спасать ее, и ты не мог убить меня, потому что видел, как это повредит твоей семье, а не потому, что ты слаб. – Схватив его лицо, я наклоняю его вверх, чтобы увидеть его глаза. – Ты самый сильный человек, которого я знаю.
Он потрясенно моргает, очевидно, понимая, как много это значит, ведь меня всегда окружали сильные мужчины.
– Самый сильный мужчина, и ты провел всю свою жизнь, исправляя ошибки своей семьи, защищая их и обеспечивая им лучшую жизнь, даже в ту ночь. Ты плакал?
– Я не хотел, чтобы они видели, – шепчет он. – Я не мог позволить им увидеть. Они были потрясены и обижены, и мне нужно было держать себя в руках ради них.
– Конечно, нужно, но уже не надо. Они взрослые, как и ты. Ты можешь скучать по ней и грустить по поводу ее смерти. Никто тебя за это не осудит. Тоска не делает тебя слабым. Переживание смерти, боли и горя делает тебя сильнее, чем ты, можешь себе представить.
– Я был неправ, – прохрипел он, вытирая лицо. – Она бы любила тебя.
– Лжец. Она любила тебя слишком сильно, чтобы полюбить меня за тебя. – Я ухмыляюсь и целую его слезы. Мы поворачиваемся и смотрим на могилу его матери, пока он выпускает все наружу, освобождая боль из детства.
Все это время я крепко обнимаю его, чтобы он знал, что он не один.
Он никогда больше не будет один.
Даже сама смерть не сможет разлучить нас.
Шестьдесят третья
Алексей
На следующий день после того, как я отвез Айрис на могилу матери, я почувствовал облегчение, как будто с меня сняли груз. Несколько часов назад Айрис исчезла, чтобы пройтись по магазинам, и я чувствую, что скучаю по ней. Николай занят бог знает, чем, а Захар работает над ее комнатой.
Когда она заходит и видит меня, то улыбается.
– Ладно, не делай из мухи слона, но я тебе кое-что купила. Я хотела, чтобы ты вспомнил, кто ты и что ты больше никогда не будешь одинок, – говорит она в спешке, кладя пакет мне на колени.
– Для меня? – спрашиваю я, открывая пакет и обнаруживая кожаную подарочную коробку. Я достаю ее, вопросительно вскинув бровь.
– Да, да, открой ее. – Она хлопает, ее глаза наполнены волнением. Смеясь, я открываю ее и замираю. Это золотая цепочка с кулоном. Она толстая и мужественная, но почти красивая. На кулоне выгравирован цветок.
– Айрис, – шепчет она, как будто я еще не знаю. – Значит, я всегда с тобой.
Когда я переворачиваю кулон, там каллиграфическим почерком нацарапаны три слова.
– Семья превыше всего.
Уставившись на цепочку в шоке, я понимаю, что это первый и единственный подарок, который я когда-либо получал.
– Если тебе не нравится, я могу забрать ее обратно. Ничего страшного, – пробормотала она, смущенная и обеспокоенная, и я ненавижу, что испортил ее волнение.
Но это чертовски важно.
Я аккуратно закрываю коробку и кладу ее на диван, прежде чем встать и надвинуться на нее. Только, когда я оказываюсь с ней лицом к лицу, я говорю.
– За всю свою жизнь я никогда не получал подарков, – объясняю я, рассчитывая на ее понимание. – И никогда такого потрясающего. Я не знаю, как и почему ты появилась в моей жизни, Айрис, и меня это, блядь, не волнует. Все, что меня волнует, это то, что ты больше никогда не уйдешь. – Я прижимаюсь к ней губами, давая ей почувствовать силу моей преданности. Когда она задыхается и прижимается к моей груди, я отстраняюсь.
– Значит, тебе это нравится. – Она смеется, задыхаясь.
– Мне нравится, – говорю я, хватая цепочку и медленно вытягивая. Оно не ломается, но я чувствую себя неуклюжим, когда поднимаю его к свету. – Ты наденешь его на меня? – Я поворачиваюсь и прикладываю его к шее. Он висит над моей грудью как напоминание о том, почему я сражаюсь за свою семью.