— Ешь, Хонор, — сказал он. — Ты не ела уже несколько часов. — В его голосе было что-то, чего она не могла понять, и чего никогда раньше не слышала. Повернувшись так, чтобы смотреть ему прямо в лицо, Хонор увидела только стены почти бессмертного, который прожил дольше, чем она могла представить.
— Тебе следует уйти. — Она не могла вынести его присутствия, когда между ними непроходимая пропасть. Несомненно, было идиотизмом чувствовать себя настолько потерянной в конце отношений, которые на самом деле даже не начинались, но у неё было такое чувство, будто он проник в неё и разорвал душу, а затем раздавил тело ботинком.
Мрачная тень в глазах глубокого карего цвета, которые казались почти чёрными, и с таким возрастом в них.
— Ты прогоняешь меня. — «Ты прогоняешь меня?» Она моргнула от странного эха, сосредоточившись на мужчине, который стоял так близко и так далеко.
— Я должна. — Чтобы выжить, собрать воедино потрёпанные остатки своей гордости, себя саму.
Дмитрий долгое время ничего не говорил, пока дождь барабанил по стеклу мелодией, которую Хонор раньше находила успокаивающей. Сегодня тон звучал резковато, ритм слишком резал сверхчувствительные нервы. Когда Дмитрий поднял руку, а затем опустил, она почувствовала потерю как удар в сердце, и поняла, что он может причинить ей боль ещё большую, чем уже причинил. Но затем он сделал то, чего она никогда не ожидала.
Не сводя с неё взгляда, он преодолел расстояние между ними и опустился на колени, подняв на неё красивое покрытое синяками лицо. Когда он обнял Хонор за талию и прижался щекой к её животу, слёзы медленно и тихо снова потекли по её щекам. Дмитрий ни перед кем не склонял голову; он не сдавался и не покорялся. Но стоял перед ней на коленях, уязвимый для пинка, удара в шею и самого жестокого отказа.
— О, Дмитрий. — Дрожа, она провела пальцами по его волосам. Этот мужчина был так сильно изранен, что недоверие стало инстинктивной реакцией. Она знала, что полевые цветы задели его, но всё ещё понятия не имела почему. Однако сейчас не время спрашивать. Пора решать.
— Прости. — Было ли это в ней? Хватит ли сил простить его за ужас, который он вернул к жизни как раз тогда, когда она начала верить, что всё-таки победила своих монстров, за боль, которую он причинил её сердцу, но больше всего за унижение от того, что её низвели до положения царапающегося животного?
Хонор вцепилась ему в волосы. Снаружи продолжал лить дождь, но внутри была только тишина — и острота ясности, которая подсказала, что решение, которое она приняла в этот момент относительно этого мужчины, будет резонировать на протяжении всей жизни. Если бы она шагнула с края, на котором сейчас стояла, могла бы разбиться… или могла бы найти дорогу домой. Многие сказали бы, что идея не что иное, как фантазия, созданная на основе сильного и неумолимого одиночества. Но они не понимали непостижимой силы того, что она чувствовала к мужчине, который преклонил перед ней колени, давая то, чего не давал никому.
Всю жизнь она искала его, даже не зная имени. Он оказался не таким, каким она его представляла — гораздо более смертоносным, закалённым существом.
«Всё ещё мой. Всё ещё мой Дмитрий. Раненый, изменившийся… но не потерянный. Я не поверю, что он потерян».
Хонор не заталкивала голос, который не был её, но исходил из её души. Теперь это знакомое безумие. Рука Дмитрия легла ей на поясницу.
— Не прекращай.
— Ты бы ушёл? — спросила она, разжимая руку, снова проводя пальцами по чёрному шёлку и вытирая слёзы свободной рукой. Долгая, очень долгая пауза.
— Да. — Единственное резкое слово. — Если хочешь свободы, я дам её тебе.
Значит… выбор за ней и только за ней.
В конце концов, решение не такое уж трудное, потому что, когда дело касалось Дмитрия, чувство самосохранения отключалось. И это тоже безумие, такое же неумолимое, как потребность прикоснуться к нему, обнять… любить.
— Останься, — сказала она и почувствовала дрожь в мощном теле мужчины, который предложил ей свободу. Это немного сломило. Опустившись на колени, она крепко обняла его за шею и прижалась лицом к теплу его кожи. Мгновение спустя Дмитрий обнял её. Страх, этот коварный незваный гость и безмолвная тень, она ждала его… но он не пришёл, как будто грубая жестокость их объятий смыла его из организма, оставив её в синяках и побоях, но целой.
— Никогда больше, — прошептал Дмитрий ей в волосы, его голос превратился в оголённый провод, а щиты пали.
— Я клянусь тебе. — Обхватив его шею у затылка, она ласкала его нежными поглаживаниями, и акт нежности был для них обоих. Для этого сурового, опасного мужчины, который стал её, и для сломленной, одинокой девочки внутри Хонор. — Скажи почему. — Ей нужно понять, заглянуть в глубины его сердца. Дмитрий сжал в кулак её волосы.
— Это мемориал, — сказал он таким грубым голосом, что его было трудно понять. — Никто, кроме Рафаэля, не знает о его существовании. — Её сердце глухо забилось, огромная волна понимания захлестнула разум, но ускользнуло из рук и рассеялось, как туман, когда Хонор попыталась дотянуться до него, удержать.
Забыв об этом на мгновение, Хонор подумала о полевых цветах, о стольких цветах, о стольких оттенках, все они приветственно кивали головками, когда она парковала автомобиль как можно дальше, чтобы не раздавить их. Она, медленно, но уверенно, шла сквозь буйство красок, привлечённая невидимыми руинами — как будто её тело было компасом, а руины указывали север. Меланхолия места сковала конечности, но Хонор была уверена, что слышала эхо смеха… детского восторга.
— В том месте много воспоминаний, — прошептала она. — Существует не только печаль, Дмитрий. Ты должен помнить. — Слова были не её, но подходили. — Ты должен.
— Я помню всё. — Смех, созданный зазубренным металлом и битым стеклом. — Иногда я жалею, что помню. Но воспоминания высечены в камне, их никогда не забыть. — Хонор подумала о том, каково нести такое горе сквозь века, оплакивать почти тысячу лет, и почувствовала такую сильную боль, что ей не было конца.
— Она бы не хотела этого для тебя, — уверенно заявила она. — Ты это знаешь.
Хонор права, подумал Дмитрий. Ингрид пришла бы в ужас, увидев, кем — чем — он стал, как позволил потере её и детей изменить его. Но знал и другое.
— Перед кое-чем не может устоять ни один мужчина. Некоторые потери ни один муж, — ни один отец, — никогда не сможет забыть.
— Дмитрий…
— Я не знаю, что могу дать тебе, Хонор, — сказал он, потому что она заслуживала честности, — но знаю, что ничего подобного не чувствовал с момента, как она умерла. — Хонор обхватила ладонями его лицо.
— Всё в порядке. — Нежнейший из поцелуев. Дмитрий не понимал, как она стала той, кто предлагал утешение, когда он причинил вред, но его душа, так долго холодная, грелась в её тепле.
— Однажды я кормил Елену, — сказал он много времени спустя, когда она сомкнула губы на вилке с рисом, которую он поднёс ко рту, поскольку она позволила ему заботиться о ней. Любопытство превратило тёмно-зелёный цвет её глаз в сверкающие драгоценные камни.
— Ножи были задействованы?
— Нет, но в то время она была связана. — Казалось, целую вечность назад он насмехался над Еленой, пока она оставалась связанной ради собственной безопасности. — Она подстрелила Рафаэля.
Остальные из Семёрки готовы были пустить кровь, Дмитрий был связан клятвой защищать её. Хонор наклонилась вперёд, нахмурив брови.
— До меня доходили слухи… она действительно это сделала?
Он рассказал ей историю и умудрился одновременно запихнуть большую часть еды, гадая, заметила ли она фрукты и мёд, которые он добавил на стол.
«— Муж, у меня вообще-то руки есть. — Он подносил ломтик фрукта к этим прекрасным губам, пока жена сидела у него на коленях, одной рукой обнимая его за шею.
— Ты можешь поблагодарить меня своими руками за то, что я так хорошо забочусь о тебе. — Маленькие белые зубки впиваются во фрукт, тонкое горлышко проглатывает сочную мякоть.