Зато у Гиго не было дяди с верховой лошадью.
Когда, вздымая тучи пыли, я пускал своего коня галопом перед парикмахерской, мой соперник глядел на меня с разинутым ртом. Эти минуты были самыми лучшими в моей жизни, и если даже мать потом запирала меня на весь день дома, то я не печалился: на сегодня счеты мои с Гиго были сведены.
Как похоже и в то же время не похоже было мое детство на детство Левана!
…С балкона Надибаидзе видна была усадьба ширакской МТС с приземистыми, беленными известкой строениями мастерских и потемневшими от дождей палатками, разбросанными по просторному лугу.
Возвращаясь с полей, тракторы проходили вереницей мимо дома Надибаидзе.
Сначала издалека доносился глухой гул, и стекла галереи отвечали на него тонким дребезжанием. Гул постепенно усиливался. Теперь уже дрожал и сотрясался весь дом. Лишь после того как тракторы въезжали во двор МТС, снова можно было расслышать жужжание пилы на лесопилке и рокот движка маленькой электростанции.
Леван встречал трактор своего дяди у ворот и, пока Ниния обедал, возился с машиной: обтирал ее ветошью, соскребывал присохшую к крыльям грязь… Потом усаживался в кабину, брался за рулевое колесо, передвигал рычаги…
Соседские мальчишки глазели на Левана с разинутыми ртами — точно так же, как глазел на меня когда-то ученик парикмахера.
Как-то случилось, что Ниния уехал на все лето работать в Цнорис-Цкали. Мальчик огорчился, но в его возрасте, как известно, огорчения не вечны. Вскоре он подружился с трактористами колхоза «Гамарджвеба» и все свое свободное время вертелся около них.
Сначала Леван был на побегушках: его то и дело посылали в столовую за пивом и папиросами. Мальчишка безотказно выполнял любое поручение — лишь бы завоевать расположение трактористов.
Вано Чохели первым заметил страстную любовь мальчика к машинам. Время от времени он подзывал Левана и поручал ему какое-нибудь несложное дело. И как же сияли глаза у паренька, когда он заливал воду в радиатор или набивал смазкой какую-нибудь пресс-масленку.
Постепенно, шутя и играя, Леван научился водить трактор. После этого он стал ходить по пятам за своей матерью, упрашивая ее поговорить с Дубовым, чтобы тот принял его в свою бригаду.
Очень уж хотелось сынишке Захария Надибаидзе работать в бригаде калотубанского тракториста! Ранним утром, в тот час, когда рослый, кряжистый Дубов показывался возле развалин старой башни, Леван поджидал его у калитки.
Затаив дыхание глядел он во все глаза на прославленного бригадира.
Слыхал Леван, что Николай Дубов двенадцать лет проработал на одном и том же тракторе. Ребята говорили, что если вытянуть в одну линию все борозды, проложенные дубовским плугом в Ширакской степи, то она, пожалуй, дважды опояшет нашу Землю.
Леван знал, что Николай Дубов — человек горячий и строгий. Родители предупреждали его, что с Дубовым шутки плохи: не сумеешь управиться с машиной — жизнь тебе станет немила. Но Леван и слушать ничего не хотел. Он упорно настаивал на своем. Пареньку было всего пятнадцать лет, но ему и столько нельзя было дать из-за маленького роста.
— Куда мальчишке на трактор! Лучше пошли его в поле колосья подбирать! — шутили соседки, когда Анука рассказывала о своем сыне.
В тот день мать с сыном встали ни свет ни заря, запрягли Корису в двуколку и отправились в Милари, чтобы переговорить с Дубовым.
радостно распевал в рассветных сумерках Леван и изо всех сил погонял лошадь. А у Ануки сердце замирало от страха, что они вот-вот перевернутся.
Когда взошло солнце, они уже были у Соколиного оврага. Туман на горах Кавказского хребта постепенно рассеялся — сначала показались снежные вершины, а потом и леса на склонах сорвали с себя темное покрывало и сбросили его в Алазанскую долину.
— Благодатная наша страна! Гляди, на горах еще снег, а здесь, внизу, цветут персики и ребята бегают в одних рубахах, — проговорила Анука.
Леван окинул взглядом деревья, бегущие по обочинам дороги. Персики были в цвету — они стояли словно окутанные розовым дымом.
— Отчего же Шираки наш так обделен — ни одного деревца, хоть шаром покати!
— Наш ширакский крестьянин, сынок, в поле дерева не оставит. Думает, стану в тени полеживать и обленюсь, — пошутила Анука.