Гогола ничего не сказала. Девушке хотелось верить, что мать немного погорячится, поворчит и все забудет. Но вечером, когда Гогола собралась на репетицию в драмкружок, Магдана вдруг преградила дочери дорогу и сорвала с нее платок.
— Не пущу!
— Что ты, мама, я же подведу товарищей, завтра спектакль.
— С Леваном играть в одной пьесе не будешь! Слышала?
Что ж, слово матери в семье Угрехелидзе — закон.
За всю зиму девушка всего несколько раз виделась с Леваном, да и то на людях. И после каждой такой встречи Гоголе все труднее было покоряться воле матери.
А Леван совсем потерял покой. Не зная, что произошло в семье Угрехелидзе, он уверял себя, будто Гогола только играла с ним и потому так легко забыла о его существовании. Даже перестала ходить в те места, где они обычно встречались.
Было от чего прийти в отчаяние.
В середине июня Леван поехал в Тбилиси на совещание молодых передовиков сельского хозяйства. В вагоне было душно, ночной кахетинский поезд медленно, с одышкой взбирался на Бадиаурское плоскогорье, в открытое окно степная непроглядная ночь швыряла больших зеленых стрекоз, они грузно шлепались на столик, на постель, и Леван, несмотря на духоту, решил закрыть окно.
— Стрекоз испугался! — сказал кто-то за его спиной.
Леван обернулся и увидел смеющуюся Гоголу. Она стояла между опущенными полками и обмахивала лицо смятым влажным платочком.
— Гогола! Ты что здесь делаешь?
— Ищу тебя по всем вагонам, — сразу призналась девушка.
— А может, не меня? — хмуро спросил Леван.
Нет, не это он хотел сказать. Но горькая обида опередила радость, и вот с языка сорвались слова, которых уже не вернешь.
— Может быть, — неожиданно подтвердила Гогола.
«Только бы не расплакаться сейчас! Какой он жестокий!» — подумала она, до боли прикусив губу.
— Садись… Чем тебя угостить? Холодного лимонада хочешь? — окончательно смутившись, предложил Леван.
— Спасибо, не хочу. Спокойной ночи, Леван! — сказала Гогола и быстро пошла по длинному, слабо освещенному коридору.
Леван бросился за ней.
— Прости меня, Гогола. Я камень неотесанный…
Левану еще многое надо было сказать, но в тамбур из соседнего вагона шумной гурьбой ввалились подвыпившие парни с гармоникой и доли.
— Я пойду, — сказала Гогола. — Если хочешь… приходи завтра пораньше на совещание.
— А ты там будешь?
— А как же. Кто же моих бедных буйволов защищать будет? — отшутилась Гогола и, слегка коснувшись горячими пальцами его руки, ушла в свой вагон.
Совещание закончилось вечером того же дня, и ширакские комсомольцы ночным поездом уехали домой. Леван и Гогола остались в Тбилиси. Еще два дня провели они в этом большом городе, где Гоголу никто не знал, кроме старенькой тети, у которой она остановилась, и нечего было опасаться, что кто-нибудь скажет Магдане: «Твою дочь видели с Леваном Надибаидзе».
С утра до позднего вечера Гогола и Леван без всякой опаски ходили по шумным, нарядным улицам столицы, словно они и вправду были обручены.
Когда надоедало бродить по улицам, они заходили в магазины, рассматривали красивые вещи, приценивались, примеряли. Денег у них на такие покупки, конечно, не было. Но разве для счастья влюбленных нужна большая казна? Разве они не самые богатые люди на свете? Они только обменивались понимающими взглядами и, едва сдерживая смех, отходили от прилавка.
Но радость девушки все время омрачал какой-то смутный страх. Что, если Леван еще до отъезда в Калотубани сделает ей предложение? Она не хотела, чтобы самое важное в ее жизни решалось здесь, в незнакомом городе, среди чужих людей.
Сейчас более чем когда-либо жаждала она, чтобы где-то рядом были мать, сестры, Нино, чтобы хоть издали можно было видеть кровлю родного дома. Тогда не казалась бы она самой себе такой беззащитной.
В субботу днем они побывали на выставке грузинских художников, а к вечеру поднялись на гору святого Давида и долго стояли в пантеоне перед скорбящей бронзовой женщиной на могиле Чавчавадзе.
В парке на плато было многолюдно, и они с трудом нашли у самого обрыва незанятую скамью.
Пройдет немало времени, а Леван все будет помнить ночь на горе святого Давида, несказанное счастье первого поцелуя и робкий голос Гоголы:
— Пусти… Увидят!..
Отталкивала и не могла оттолкнуть губы Левана, уклонялась и не могла уклониться от его объятий.
Леван так ждал этого часа, сколько нежных и ласковых слов хранил для нее, а вот пришла пора — и все до единого забыл, кроме одного.