Высший свет везде одинаков. Что в Японии, что в России люди одинаково падки на сплетни…
– Не твоё дело, Хаттори, – огрызнулся Шереметев.
– Это МОЯ женщина, – неожиданно для самого себя заявил я. – А значит, и МОЁ дело.
Человек говорит правду в тот момент, когда не понимает, что именно он говорит.
– Шустрый малый! – хмыкнул князь, поглаживая свою бороду. – Когда ты всё успеваешь, Леон?
– Этого не может быть, – категорично мотнул головой Эдуард и вскочил на ноги. – Её отец дал согласие на наш брак!
– А она? – автоматически спросил я, с трудом удерживая прежнее выражение лица.
Мой недавний противник заметно стушевался. И тогда его добил князь:
– А за баронессу в качестве приданого прииски, поди, дают?
У Шереметева заалели уши. Мужчины в гостиной стали переглядываться и своеобразно ухмыляться. Ехидно и насмешливо.
– Это неважно! А ты, Леон Хаттори, не смей называть баронессу Бладштайнер своей женщиной!
– Иначе что? Вызовешь меня на дуэль?
– Довольно! Охолоните, молодые люди! – прервал наши пререкания князь. – Баронесса, внесите, наконец, ясность…
Как и когда она появилась в гостиной, так и осталось для меня тайной. Спокойная, отчуждённо прекрасная и недоступная, Алекса медленно приблизилась к князю и склонилась перед ним с изяществом опытной придворной дамы.
– Ваше сиятельство, рада приветствовать вас. Позвольте спросить: о какой ясности вы говорите?
Старый князь задумчиво смерил девушку взглядом, учтиво кивнул в ответ на её приветствие и, повернувшись ко мне и Шереметеву, сказал:
– А у вас губа не дура, молодые люди…
Алекса медленно выпрямилась и терпеливо ждала, когда князь снова заговорит с ней. А я… Я откровенно любовался ей, пользуясь моментом, и вёл внутренний диалог, пытаясь понять причину такой своей реакции на неё.
– Ясность, баронесса, требуется не мне. А этим молодым и горячим забиякам, что чуть не испортили праздник. Один утверждает, что является вашим женихом, другой так и вовсе объявил вас своей женщиной! – тем временем говорил князь Морозов. – Боюсь, если вы не расставите всё по своим местам, они рано или поздно повторят поединок. И не факт, что всё закончится малой кровью…
– Нелёгкий выдался год, Леон? – участливо спросил меня Константин Ильич, усаживая напротив себя за обеденный стол и жестом указывая на тарелки, полные самых разнообразных блюд.
Разбор полётов к тому времени давно завершился. И мы остались вдвоём, если не считать пары слуг и замершего в углу столовой секретаря. Настало время аудиенции.
– Нелёгкий, Константин Ильич, – согласился я, придвигая к себе блюдо с жареными куропатками и парочку соусниц. И иронично добавил после короткой паузы: – А ведь ещё и будни правителя впереди.
– Это ты точно подметил. Будни. Скучные, серые, рабочие. И ответственность. Ответственность за тех, кто попросился под твою руку. Очень интересное событие, стоит заметить. Нерядовое. А уж как оно было обставлено. Внедорожник твой друг так и бросил на дороге, оставив его на попечение дорожной службы.
Голос князя сочился иронией. А улыбка только выглядела добродушной. Сидевший передо мной человек жаждал получить ответы.
– Они меня похитили, – честно признался я. – Побоялись, что с их представителями я даже разговаривать не стану. Согласитесь, Константин Ильич, сложно всерьёз воспринимать посольство каких-то кочевников, что появляются из ниоткуда и просят возглавить их народ в случае войны, обещая за это золотые горы и невесту в придачу?
Князь чуть не поперхнулся вином, слушая излагаемую мной версию событий. Его чутьё матёрого хищника от политики молчало, не сумев уловить ложь в услышанных словах.
– Похитив меня, они возжелали удостовериться в моей силе. Демонстрация вышла несколько более опасной, чем заведено у нас, но прошла успешно. Алексей же не мог знать их намерений, как не знал их и я. И потому, движимый долгом чести, совести и дружбы, собрал наличные силы и выдвинулся на выручку, – продолжая объяснять произошедшее, я после некоторых колебаний принялся за жареную птицу голыми руками, чем заработал одобрительный взгляд князя. – Я бы и сам вернулся обратно. Не так скоро, но вернулся бы.
Константин Ильич откинулся в кресле и молча изучал мою предельно честную физиономию. Долго и тщательно, мысленно взвешивая каждое сказанное мной слово и заново переосмысливая известную ему историю.
– Ты понимаешь, что я не могу не прореагировать на похищение одного из учеников моей офицерской школы? – спросил он после этой длительной паузы.