Они поползли со всех сторон, игнорируя жгучую пыль на полу. Их вонь заполнила легкие. Я отступал к стене, отбиваясь кривым ножом с выгравированными на клинке рунами сдерживания. Каждое попадание шипело, и тварь отползала, но на ее место тут же лезла другая.
*Идиоты*, — думал я, парируя очередной удар, от которого онемела рука. *Свекла. Ради свеклы*. Я был в шаге от того, чтобы стать удобрением для чьего-то будущего урожая.
И тогда я сделал то, что ненавижу больше всего. Я коснулся Источника внутри себя. Не аккуратного колодца столичных магов, а рваной, гноящейся раны, через которую сочится моя собственная сила. Боль пронзила виски, в глазах потемнело. Но вместе с болью пришла мощь.
— **Засохни!** — выкрикнул я, и слово было не заклинанием, а сгустком всей моей усталости, отвращения к этой дыре, к этому дождю, к себе самому.
Волна искаженной, агрессивной магии ударила от меня во все стороны. Она не сжигала, не очищала. Она... выжигала влагу. Высасывала самую суть этой гнилой жизни.
Тени затрепыхались и начали сморщиваться, как черви на раскаленной сковороде. Их шелестящие вопли стали тише. Они таяли, превращаясь в вонючий черный дым, который тянулся к щелям в стенах. Через минуту в амбаре было тихо. Только капли дождя, пробивавшиеся сквозь крышу, и мое тяжелое дыхание.
Я опустился на колени, чувствуя, как из носа течет кровь. Цена. Всегда есть цена.
Когда я вышел, бледный и шатающийся, Мирон все стоял там же.
— Готово? — спросил он, глядя мимо меня в темный проем двери.
— Готово, — я вытерл кровь рукавом. — Ваша свекла спасена. На неделю. Потом они вернутся. Или придут другие. Потому что вонь страха отсюда уже не выветрить.
— Значит, будем платить снова, — философски заключил староста и, не прощаясь, побрел обратно к деревне, к своим теплым печкам и закрытым ставням.
Я посмотрел ему вслед, потом на почерневший амбар. Дождь смывал грязь с моих сапог, но не с души. Я снова полез в фургон, достал бутылку. Дешевый ром хорошо приглушал не только боль в костях, но и стук той самой проклятой совести. Завтра я уеду из Предгорья. Меня ждала другая дыра, другой амбар, другие тени.
Где-то в Столице маги в бархатных мантиях спасали мир. А я его вычищал. Клинок для падали. И, черт побери, работа эта никогда не кончится.
Я отпил из горлышка, прислушался к дождю и приготовился к еще одной бессонной ночи. Где-то вдали, на границе слуха, чуть слышно завыл ветер. Или это было что-то другое. Всегда есть что-то другое.
Глава 2. Нить из Тьмы
Ром не помог. Вернее, помог уснуть, но сон был таким же мокрым и липким, как и явь. В нем я снова выгребали из того амбара не тени, а людей. Жителей Предгорья. Их лица были расплывчатыми, а рты беззвучно кричали, пока они таяли у меня в руках, превращаясь в ту самую гнилую свеклу. Я проснулся от собственного хрипа, сжав рукоять ножа под подушкой. Рассвета не было. Было просто чуть менее темно.
Фургон пропах отчаянием, дешевым табаком и магическим гноем. Пора было валить. Я собрал свои нехитрые пожитки, щупая внутреннюю опустошенность – плату за вчерашний всплеск силы. «Источник» внутри саднил, как ободранная коленка.
Когда я вылез наружу, чтобы отвязать унылую клячу, Мирон уже стоял неподалеку, завернутый в тот же плащ. Рядом с ним был незнакомец.
Это сразу резануло глаз. Незнакомцы в Предгорье – реже солнечных дней. А этот… он выглядел так, будто заблудившийся столичный пижон. Плащ хорошего кроя, хоть и запачканный в дорожной грязи, сапоги с серебряными пряжками. Лицо молодое, чистое, с высокомерным изгибом тонких губ. И глаза. Слишком внимательные, слишком спокойные. Глаза мага, который ни в чем не нуждается и никого не боится. Гильдейская крыса.
— Мастер Лекс, — сипло начал Мирон, избегая моего взгляда. — Этот господин… спрашивал про вас.
Незнакомец сделал полшага вперед. Его движения были плавными, отточенными. Опасными.
— Лекс, да? — его голос был мягким, но в нем слышалось стальное лезвие. — Мне говорили, ты специалист по… локальным проблемам. Которые не доходят до официальных отчетов.
— Мне говорят много чего, — я продолжил возиться с упряжью, демонстративно повернувшись спиной. Гильдейцы не сулили ничего хорошего. Только проблемы покрупнее и оплату посущественней, но с обязательствами. А я не любил обязательств. — Я занят. Уезжаю.