Аларик не спорил. Через десять минут его дорожный мешок лежал на моей грубой койке, а сам он, сморщив нос от смешанного запаха трав, металла и немытого тела, устроился на облучке рядом. Я щелкнул вожжами, и наша унылая кобыла, радуясь переменам, поплелась по дороге на север, оставляя Предгорье — это гнездо страха и свеклы — позади.
Дорога стала нашим молчаливым полем боя. Дождь не утихал, превращая путь в месиво. Аларик первым нарушил тишину.
— Расскажи о своих способностях, Лекс. Конкретнее. Не «дворняга магии», а что ты можешь. Мне нужно понимать, на что рассчитывать.
Я смерил его взглядом.
— Я могу сделать больно. Себе и тому, на кого направлю. Магия Гильдии — это точный инструмент. Моя — кувалда, обмотанная колючей проволокой. Я выжигаю, давлю, рву. Иногда этого достаточно. Чаще — нет. А ты что можешь, «Аларик»? Покажи свою игрушку.
Он взвесил жезл в руке.
— Сдерживание. Концентрация силы. Щиты высокой плотности. Точечные удары. Все, что требует контроля и тонкости.
— Прекрасно. Ты — скальпель. Я — топор. Надеюсь, нам не понадобится оперировать гниющий труп.
— Надежда — плохой советчик, — холодно заметил он. — Лучше расскажи, что ты знаешь о подобных аномалиях. О местах, где меняются природные законы.
Я знал не так уж много. Такие места были язвами на теле мира. Обычно они возникали там, где когда-то случилось что-то ужасное, пролилось много крови или было совершено мощное, но извращенное магическое действо. Сила, не найдя выхода, вгрызалась в саму реальность, начинала сочиться, как гной. И, как любой гной, привлекала мух. Мух в виде падальщиков, духов скорби, а иногда и чего-то поумнее. Чего-то, что могло этой силой питаться.
— Значит, возможен «хозяин» аномалии, — заключил Аларик. — Тот самый «Певец». Он не жертва, а… пастух. Собирающий урожай печали.
Мысль была отвратительной, но логичной. И она объясняла след. Пастуху иногда нужно проверить свои владения. Или найти новых овец для стада.
К вечеру второго дня мы свернули с большой дороги на едва заметную тропу. Лес вокруг стал гуще, деревья — корявее, их ветви склонились под вечным грузом влаги. Воздух стал холоднее. Дождь не усиливался, но каждый его удар по кожаному верху фургона отдавался в костях неестественной тяжестью.
На третий день мы наткнулись на первого вестника Долины.
Это был столб. Вернее, обугленный, почерневший ствол дерева, торчащий из земли у самой тропы. На нем, на уровне человеческого роста, была приколочена скоба для кандалов. Ржавая, разъеденная. А на земле под ней лежала небольшая кучка истлевшей соломы и пустая деревянную миску.
— Постоялый столб для каторжан, — сказал Аларик, слезая с облучка. Он подошел ближе, не касаясь. — Старая дорога. Ее, должно быть, забросили десятилетия назад.
— Но не все, — я указал на миску. Она была пуста, но внутри, смешавшись с гнилой древесиной, лежало несколько свежих ягод черники. Кто-то положил их туда недавно. Жертвоприношение. Или подношение.
В тот момент ветер, пробивавшийся сквозь чащу, на мгновение стих. И мы услышали.
Сначала это был просто звук. Далекий, приглушенный, низкочастотный гул, больше ощущаемый телом, чем ушами. Будто где-то за холмами рычит огромный зверь. Но потом в этот гул вплелись другие звуки. Неясные. Словно чьи-то шаги по щебню. Звон цепи. И… шепот. Не слова, а сам его звук — усталый, бесконечно печальный, разносящийся вместе с порывами влажного ветра.
— Это он, — тихо сказал Аларик. Его пальцы белели, сжимая жезл. — Дождь. Он уже близко.
Гул нарастал. Теперь в нем можно было различить нечто, напоминающее мелодию. Тягучую, монотонную, лишенную всякой гармонии. Похоронный марш, который играет сама пустота.
Я посмотрел на свою клячу. Ее уши прижались, глаза закатились, показывая белки. Животное тряслось от ужаса. Дальше на ней было не проехать.
— Пешком, — бросил я, спрыгивая в грязь. — Груз берем только самое необходимое. Еду, воду, оружие, артефакты.
Мы готовились в тишине, нарушаемой лишь тем леденящим гулом и шепотом из-за холмов. Я зарядил петрель, проверил ножи, разложил по карманам пакетики с порошками и солями. Аларик засунул за пояс несколько небольших кристаллов и свитков в непромокаемых футлярах.
Когда мы, наконец, двинулись вперед, оставив фургон и дрожащую лошадь на тропе, дождь будто сгустился. Он стал не просто водой, а чем-то вязким, словно пытающимся замедлить каждый наш шаг. Воздух был насыщен запахом влажной земли, гниющих листьев и… меди. Словно где-то рядом пролили ведро крови.