Мы поднялись на последний холм. И увидели его.
Долина Вечного Дождя.
Это было не просто углубление в земле. Это был другой мир. Серая, безжизненная чаша, утопавшая в пелене падающей воды. Дождь здесь не лился струями — он висел неподвижной, плотной завесой, будто сама атмосфера сгустилась до состояния жидкости. Небо над долиной было цвета свинца и пепла, без намека на свет. Деревья, те немногие, что еще стояли, были голыми, черными, скрюченными в немом крике. Вдалеке виднелись очертания полуразрушенных строений — то ли деревни, то ли лагеря.
И звук. Здесь он обрушился на нас всей своей мощью. Это был не просто гул. Это был ГОЛОС. Голос Дождя. В нем сливались миллионы капель, каждая из которых шептала об утрате, о тоске, о безысходности. Он проникал в уши, в кожу, в самые мысли, настойчиво предлагая просто… остановиться. Сесть. Заплакать. И забыть.
Я почувствовал, как тяжелая апатия, словно мокрая шкура, начала окутывать мой разум. Рядом Аларик выпрямился, его лицо исказилось усилием. Он что-то пробормотал, и вокруг его головы вспыхнуло слабое серебристое свечение. Щит. Он отсекал часть воздействия, но видно было, что это стоит ему сил.
— Там, — он с трудом поднял руку, указывая жезлом в центр долины. Среди развалин виднелось более крупное строение, похожее на старую каменную часовню или сторожевую башню. — Чувствуешь? Импульс. Там сосредоточение силы. Возможно, артефакт. Или…
Он не договорил. Не нужно было.
Вдруг, голос Дождя изменился. Монотонная тягучая мелодия дрогнула, в ней появился новый оттенок. Не ярость. Не угроза. Что-то вроде… любопытства. Или признания.
Из серой пелены, метров за сто ниже по склону, показалась фигура.
Она шла к нам. Медленно, не спотыкаясь, прямо по колено в размокшей земле и потокам воды. Это был человек. Или то, что когда-то им было. Высокий, тощий, облепленный мокрыми лохмотьями. Лица не было видно — его скрывали длинные, слипшиеся от воды волосы. Но он был бос. И на каждой его ноге, даже сквозь грязь, угадывался темный, ясный отпечаток — след каторжной колодки.
Он поднял голову. Из-под прядей волос блеснули два тусклых пятна, лишенных всякого выражения. Он не смотрел на нас. Он слушал Дождь. А Дождь, казалось, пел теперь для него.
Аларик резко поднял жезл. Я схватил его за запястье.
— Не надо. Он не атакует.
— Он ведет нас, — сквозь зубы проговорил Аларик, но опустил оружие.
Фигура развернулась и, не оборачиваясь, поплыла дальше, вниз, в сердцевину пелены. Она была проводником. Или приманкой.
Я вздохнул, и в легкие вошел влажный, тяжелый воздух, пропитанный безнадегой.
— Ну что ж, — прохрипел я, делая первый шаг навстречу серой завесе. — Пора познакомиться с хозяином. Надеюсь, он любит незваных гостей.
Мы шагнули под Вечный Дождь. Холод обнял нас, как могила. А шепот в ушах превратился в навязчивый, неумолимый призыв, сулящий покой в обмен на все, что мы собой представляли.
Глава 4.Финал. Последняя нота
Часовня была гнилым зубом, вросшим в сердце долины. Камень, из которого она была сложена, почернел и обветшал, но не от времени, а от этой вечной, точащей всё влаги. Дождь здесь пел громче. Его шепот сливался в рычание, в стон, в похоронный плач. Воздух дрожал.
Наш проводник — Босоногий, как я мысленно его назвал — остановился у самых дверей, грубо сколоченных из почерневших досок. Он не обернулся. Просто замер, уставившись в щель между створками, словно ожидая приказа. Или зрелища.
Аларик был бледен как смерть. Серебристое свечение вокруг его головы пульсировало, отбиваясь от психического натиска Дождя. Капли пота смешивались на его лбу с каплями воды.
— Источник… — прошептал он, задыхаясь. — Он здесь. Чудовищной силы. И он… искажен.
Я и сам чувствовал. Мой собственный «Источник» скулил внутри, как побитая собака, чувствуя рядом альфу-самца. Но в этой силе не было здоровой мощи. Она была больной, гниющей, как язва, пульсирующей болью и отчаянием.
— Готовь свою игрушку, — хрипло бросил я, упираясь плечом в массивную дверь. Дерево было холодным, как лед, и влажным, как внутренности мертвеца.
Дверь с глухим стоном поддалась.
Внутри не было темноты.
В центре разрушенного нефа, под дырявым сводом, сквозь который лился тот же нескончаемый дождь, стоял Столп.
Это был не камень и не дерево. Это был сгусток. Концентрат самой долины — грязи, слез, ржавых цепей и застывшего крика. Он pulsовал тусклым, больным светом, и с каждым pulsом по стенам часовни бежали тени, принимая формы скорченных фигур. Вокруг его основания, словно подношения, лежали тела. Не разложившиеся. Они были… высушенными. Будто вся влага, вся жизнь, все эмоции были вытянуты из них наружу, оставив лишь пустые, легкие как пергамент оболочки в мокрой одежде. Среди них я заметил синий плащ с вышивкой Гильдии — один из пропавших.