Волна искаженной, черной, агрессивной магии ударила из меня. Не чистая сила Гильдии, а сгусток отчаяния, равного отчаянию Певца, но не пассивного, а яростного. Не принимающего боль, а бьющего ею в ответ.
Она столкнулась с силой Столпа.
Не было ослепительной вспышки. Был звук. Звук ломающегося стекла, рвущейся ткани, трескающихся костей. Воздух завихрился, сбивая с ног. Тени взвыли и рассыпались, как дым. Столп затрещал. По его поверхности побежали черные трещины.
Певец в Безмолвии затих. Его стон оборвался. Он медленно, очень медленно, склонил голову на грудь. Цепи ослабли и с грохотом упали на пол. Из черных глазниц на его серую кожу скатились две капли. Прозрачные. Чистые, как слеза. Они упали в грязь и исчезли.
А потом затих и Дождь.
Не сразу. Сначала его голос стал тише, превратился в шепот, потом в шорох. И наконец… наступила тишина. Настоящая, оглушительная тишина, после двадцати лет нескончаемого шума. В дыру в потолке перестала литься вода. Свет, тусклый и серый, но все-таки свет, пробился сквозь разорванные тучи.
Я упал рядом, весь в крови и грязи, чувствуя, как жизнь вытекает из меня вместе с последними остатками силы. «Источник» внутри был теперь не раной, а выжженным пепелищем.
Аларик поднялся на локтях, смотря на меня с немым ужасом. Он видел, чем это далось.
Босоногий у двери медленно обернулся и посмотрел на небо. На его лице, впервые, появилось что-то похожее на выражение — растерянность. Он сделал шаг, потом другой, и вышел из часовни, бредя по мокрой, но уже не наполненной голосом земле. Куда? Неважно. Пастух остался без стада. Без песни.
Я с трудом дополз до стола и сгреб Артефакт. Кристалл был холодным и безжизненным. Нити, связывавшие его со Столпом, порвались. Теперь это был просто красивый камень.
— Бери, — прохрипел я, швырнув его Аларику. Тот поймал его машинально. — Свое дерьмо… забери. И мальчика твоего… забери тоже.
Аларик молча подошел к телу сына своего патрона, снял с его шеи медальон и, взяв высохшее тело на плечо с неожиданной силой, кивнул мне.
— Ты… ты уничтожил его. Аномалию.
— Нет, — я усмехнулся, и вкус крови заполнил рот. — Я его перекричал. На время. Гниль никуда не делась. Она просто… затихла. Она всегда возвращается. Нужен новый Певец. Или…
Я не договорил. Не нужно было. Аларик понял. И в его глазах, впервые, промелькнуло не презрение к дворняге, а страх. Страх перед тем, что я представлял собой сейчас. Человека, который сумел на время заткнуть целую долину страданий ценой сжигания собственной души.
Он ушел, не прощаясь. Унести доказательства и доложить. Очистить историю для отчетов Гильдии.
Я остался один в тихой, мокрой часовне, рядом с потрескавшимся, но все еще стоящим Столпом. Боль утихла, сменившись пустотой. Глубокой, бездонной. Тишина снаружи давила на уши хуже, чем шум Дождя.
Я посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Где-то там, в Карстовых топях, тупые болотные огни ждали своего дворника. А здесь, в этой долине, теперь была тишина. И грязь. И Столп, который нужно было охранять, чтобы никто и никогда не нашел ему нового Певца.
Кто-то должен был выгребать дерьмо. Кто-то должен был стоять на краю, прислушиваясь, не вернется ли шепот. Клинок для падали. И его новая точилка.
Я достал последнюю бутылку рома. Дешевого, вонючего. Выпил залпом, но не почувствовал ни тепла, ни облегчения. Только привкус меди и пепла.
Снаружи, сквозь разорванные облака, упал первый луч солнца. Он был бледным, водянистым. Он не сулил тепла. Он лишь освещал масштабы опустошения.
Я откинулся на холодный камень у основания Столпа, глядя в дыру в потолке, за которой медленно проступало серое небо. И стал ждать. Ждать, когда вернется Дождь. Или когда найдут меня те, кому нужна будет новая тишина. А может, и новое Безмолвие.
Работа никогда не кончается.
Конец.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов