– Поэтично.
– Ты суть уловил?
– Уловил.
– Давай, Кир. Ноги на тебе, руки пока себе оставлю, прикрою если что.
Вот так по-братски тело и поделили.
Это был тяжелый путь…
Дважды отключался. В первый раз – поймал себя на том что просто ползу по асфальту. Во второй – продолжил идти, потеряв сознание (понял это лишь очнувшись). И все-таки добрался, но я уже и видеть не мог. Поражение меня с дерьмом сожрало. Разложило на некро-крупицы половину органов. Лишило глаза, уха и еще некоторых частей.
– Кир, открывай ворота.
– Я не вижу ни некра… – пробулькал ему в ответ.
– Толкни перед собой рукой.
Я и толкнул. Ввалился внутрь, упал мордой в пол; стукнулся и выпустил из ментальной хватки медитацию.
Моя глотка волей Принца сказала:
– Болезный добрался. Болезный принимает условия. Болезный очень быстро умирает.
Боль растерзала тело: будто в животе граната на основе бледнеорба взорвалась.
Боль яркая, невероятная, неописуемая.
Повезло, отключился; меня просто вышвырнуло из головы, будто грубым и мощным пинком сапога мирмидонца.
***
Пробуждение выдалось тяжелым.
Чувствовал себя плохо, но состояние не соответствовало тому, которое должно быть, а должно быть после всего произошедшего – примерно так: спокоен и здоров, но заперт в зеркальных искривлениях Посмертия. Болею – значит выжил. Болит всякое интересное – значит живу.
Хорошенько ощупал себя и пришёл к выводу, что здесь – где бы я ни был – добрые люди восстановили вообще все: и руки, и ногу, и плечо, и даже глаз починили.
Доволен ли я положительными изменениями?
Не уверен.
Походу – выгорел.
Смотреть опять двумя глазами было даже как-то непривычно. Внутри – страшнейшая пустота. Будто бы уже и, правда, спокойнее было бы в Посмертие оказаться. Совсем сдал, Кир. Одно радовало меч в ножнах стоял у кровати, опираясь о тумбочку – и я так и завис, разглядывая ножны и рукоять.
– Отставить упадничество, мартышка. Еще повоюем, – услышал алтарь и даже немного настроение улучшилось.
– Как у нас дела, Принц?
– Прекрасно. Тебя бережно собрали по кускам. Ты таким целым и прекрасным никогда не был. Ты – произведение лекарского искусства.
– Правда?
– Отвечаю.
– А где мы вообще?
– Пусть будет сюрпризом, – речь Принца сочилась довольством.
Удумал что-то нехорошее.
Так я и задремал. Проснувшись, обнаружил на тумбочке рядом поднос с закрытыми тарелками и кувшином.
На стуле, у ног, лежала квадратом сложенная одежда.
Из еды: каша со здоровенными кусками мяса, прям мясища, отдельно нарезанные фрукты: что-то красное и желтое; в кувшине – остывшее кофе. Обо мне позаботились. Приятно… С большим удовольствием съел все и выпил. От кофе – пусть и холодного – вообще в восторг пришёл. Чисто и от вкуса то отвык уже.
Потом оделся в тёмные простоватые одежды: штаны, майку и ветровку – и вышел из спальни.
***
Аккуратно спустился по лестнице, ориентируясь на свет внизу.
Пахло благовониями так сильно, что аж голова кружилась. Понятно, что для спусков – это не самая благотворная атмосфера.
Из темноты прозвучал хриплый и тяжелый, как подзатыльник, женский голос:
– Очнулся?
– Ага, уважаемая.
От вежливости не убудет.
– Садись.
– Я не вижу ни некра.
– Не ругайся мне тут. Тут безругательная зона.
Две дюжины световых шариков, зеленых и желтых – налипли на разные поверхности: пол, потолок, мебель.
Взрослая женщина в свободных чёрно-серебряных одеждах сидела в большом кресле. Повернулась в мою сторону. Длинные седые волосы, морщины, нос с горбинкой. Лет пятьдесят где-то. Шею и плечи закрывала золотая шаль.
Хозяйка указала мне на стул в двух метрах от нее. Обратил внимание на длинные пальцы.
Взгляд ее – тяжелый, ледяной. Лицо – как мертвое. Никакой особой мимики не наблюдал.
Потрясающее безразличие.
Плохой знак.
Сел.
– Не думай грубить, – подсказал Принц. – Она может распылить тебя щелчком пальцев.