На полянке в дальнем конце пустыря возле забора были навалены только что срубленные молодые деревья. Худенький подтянутый дедок в кепочке блином и аккуратно заштопанном армейском ватнике ловко орудовал топором, обрубая сучья. При этом он непрерывно разговаривал. Его собеседника не было видно, что насторожило двоих.
Оказалось, однако, что старик беседует с собачонкой. Она сидела на ломаной табуретке и внимательно слушала. Чуть в стороне дымил маленький костерок.
– Вот я и говорю, Ипатьевна, что дело свое ты понимаешь плохо, – сердился старик, – шляешься где-то, а положено тебе – нести караульную службу. И делать, что хозяин велит. Такой, Ипатьевна, порядок. Так положено.
Он взглянул на собачонку, убедился, что та слушает внимательно, и продолжил:
– Вот я, к примеру. Велит мне давеча наш-то, – старик мотнул головой в сторону забора, – велит мне деревья эти срубить. Это, говорит, непорядок, что возле забора насаждения, потому как если пожар, то нехорошо. И завсегда инспектор пожарный может прицепиться. Потому как работа у него такая. Ну, говорю, раз надо, значит, надо, отчего не срубить?
Дедок снова взглянул на собачку. Она внимательно слушала, свесив одно ухо.
– Только ему еще мало: ты, говорит, Михеич, эти деревца непременно поруби да поколи, у меня, говорит, на даче камин, буду ими камин топить. И опять я соглашаюсь, хотя если честно, то какой дурак осиной печку топит? Дрова нужно березовые использовать, а осина – дерево нехорошее, сырое, дымное. И противное оно. Вот летом – ель если от ветра шумит, то солидно, авторитетно, березка шелестит ласково, а на осине будто не листья, а крышки от банок жестяных – так и скрипят. Нет, я это дерево не уважаю, не зря говорят – Иуда на осине повесился…
Двое, затаившиеся в темноте, посмотрели друг на друга, и девушка махнула рукой – не пора еще, подойдем ближе, подождем более удобного момента.
Бестолковая собачонка и тут ничего не учуяла, прав был ее хозяин – караульную службу она несла из рук вон плохо. Вместо того чтобы поднять лай, она спокойно принялась выкусывать блох да слушала поучительные рассуждения старика.
– Но раз велит наш-то, – снова кивок в сторону забора, – осину ему поколоть – да с нашим удовольствием! – бубнил старик, тюкая топориком. – Потому что он – начальник, его слово главное. Вот если бы я был начальником, я бы ему приказывал. Но только я не хочу, мне и в сторожах неплохо. Работа непыльная, на свежем воздухе, опять же ночью спокойно, никто здесь не ходит…
Хрустнула ветка, и старик настороженно поднял голову. И увидел почти рядом странную девушку. Девушка была не в лучшей форме – темные глаза глубоко ввалились, сама бледная, и одежда на ней грязная, пахнет опять же плохо.
Старик ничуть не испугался, он при своей ночной работе повидал уже всякого.
– Ну, здравствуй, девонька, – сказал он, – погреться пришла? Садись ближе к огню. Сгони вон Ипатьевну – тоже мне барыня, на табуретке расселась! Вот закончу тут – чаем тебя напою с бубликами, а больше-то ничего нету.
Девушка ничего не сказала в ответ, а только шагнула ближе.
Ипатьевна неожиданно сорвалась с табуретки и залилась истеричным лаем. Причем облаивала не неизвестную девицу, а кого-то, кто затаился позади старика. Тот обернулся и увидел еще одного доходягу. Этот выглядел даже хуже девушки. Бледный, как покойник, глаза горят темным светом, сам весь трясется.
– Это чегой-то? – растерялся старик. – Это вы, ребята, зря надумали! У меня денег нету ни копейки, вы тут на дозу не получите! Нашли, понимаешь, кого грабить!
– Молчи, старик… – прошипела девица, – молчи…
Старик неожиданно ловко крутанулся на месте и кинул в девицу длинный сук. Она не успела отскочить, и сук попал по глазу. Девица взвыла нечеловеческим голосом и бросилась на старика. К тому времени этот, сзади, обхватил старика за плечи. Но хватка его была недостаточно сильна, старик вырвался и не глядя махнул назад топором. Не попал, но заставил парня отступить. Тут Ипатьевна отважно вцепилась парню в ногу. Он не испытывал боли, но собачонка путалась у него в ногах и мешала свободе передвижений.
– Врешь… – старик осторожно отступал от девицы, – не возьмешь так просто… Ишь, чего удумали, сволочье проклятое, наркоманы…
Он приближался к костру, девица же костер обходила, она даже поморщилась от жара. Обостренными чувствами старик это заметил и сделал так, что костер оказался между ними.
Тот, второй, избавился наконец от собачонки и приступал теперь к своей жертве сзади с твердым намерением не упустить ее. Девице надоело ждать, она издала жуткий вой и прыгнула на старика. Тому показалось даже, что она не прыгнула, а взлетела. Дедок метнул в нее топор, но он пролетел сквозь девицу, не причинив ей никакого вреда.
Старик ощутил, как остатки волос под кепкой встали дыбом от страха. Ноги стали ватными, он опустился на колени перед костром. И под руку ему попалась горящая головня. Он схватил ее брезентовой рукавицей, в которой колол дрова, и ткнул в приблизившуюся девицу. Синтетическая куртка, что была на ней, тут же загорелась. Девица отпрянула, старик хотел вскочить на ноги, но сзади уже навалился ее напарник. Издав ужасное рычание, он попытался вцепиться старику в шею, но помешал плотный простеганный ватник. И старик умудрился попасть горящей головней в лицо парню. Парень закрылся рукой – той самой, что была уже обожжена и плохо ему служила. Старик же, не успев удивиться собственной силе, вскочил на ноги и, размахивая головней, наступал теперь на парня с криками:
– Ах, ты так? Да я ж тебя…
Вот оторвался от головни уголек и упал парню на волосы, следующий угодил по щеке, и он взвизгнул и отшатнулся. А старик вошел в раж, ему теперь не было страшно.
– А вот так… – выдохнул он, – а вот этого не хочешь…
Парень отступал все быстрее, потом вдруг отпрыгнул и упал, повалившись на кучу срубленных молодых деревьев. Из груди его торчал острый осиновый кол.
Старик рубил деревца умеючи, быстро, одним ударом, наискось. И топор хороший, заточенный…
Тело парня дернулось и затихло.
И тут же начали с ним происходить странные вещи. Вдруг хлынула кровь – темно-красная, почти черная. Она лилась не из раны, а непонятно откуда – то ли изо рта, то ли из ушей. Крови было очень много, но она мгновенно впитывалась в землю. И когда кровь перестала течь, перед стариком лежала только оболочка от человека. Впрочем, он давно уже понял, что людьми этих странных визитеров считать нельзя.
Оболочка высыхала на глазах, вот она потрескалась, потом измельчилась в труху, и внезапно налетевший ветер взметнул в воздух небольшое количество пыли. На куче деревьев осталась лежать лишь одежда – куртка, брюки…
– Свят, свят, свят… – забормотал старик, истово крестясь, – чур меня, сгинь, нечистая сила!
Все это случилось за считаные минуты, и девица успела за это время только стащить с себя горящую куртку. Сейчас она наступала на старика, рыча низко и облизывая темно-красные губы. В лице ее не было уже ничего человеческого. Обессилев от страха, он поднял навстречу ей руки, сложенные крестом, но она только усмехнулась пренебрежительно и все продолжала идти к нему, протягивая руки, которые все удлинялись и удлинялись, и пальцы на них уже были не пальцы, а когти… А может, все это привиделось ему со страху.
– Матушка Пресвятая Богородица! – вспомнил старик детские молитвы. – Спаси и сохрани!
И вдруг первый луч восходящего солнца осветил пустырь и догорающий костер и попал на девицу. Она закрыла лицо, как от ожога, и попятилась в тень от кустов. Солнце вылезло уже на четверть, и девица, хныча и стеная, как обиженный ребенок, убегала, закрываясь рукавом, и наконец исчезла в переулке.
– Святые угодники! – прошептал старик, падая на землю. – Что же это было?
Он пришел в себя от прикосновения чего-то теплого к лицу – это его облизывала подползшая Ипатьевна.