– Это твоя дочь, – сказала Анастасия, вытащив из-за спины худую темноволосую девочку годом старше Мишеньки. – Ее зовут Елизавета.
В девочке не оказалось ничего моего, худая, нервозная, с настороженным взглядом исподлобья, она была точною копией Анастасии. И да, я не поверил той, которая так много мне лгала. Моя дочь? Но отчего она ни словом не обмолвилась о том прежде?
– А зачем ты нам нужен был? – удивилась Анастасия. – Мы устроились, и я надеялась, что девочку ждет удивительная судьба.
Она рассказала, что будь Лизонька постарше, она бы подыскала покровителя ей и дальше жила бы уже за счет дочери, не видя в том ничего ужасного.
– У мужчин есть и сила, и власть, – моя супруга была откровенна до бесстыдства, – а у женщин – лишь их красота. И грешно не пользоваться ею, чтобы получить желаемое. Посмотри, Лизонька будет диво до чего хороша. Почти как я в молодости.
Даже на склоне лет она испытывала острейшую женскую ревность, которая не позволяла ей признать чужое превосходство.
– А добавить титул княжны и это убогое поместье приданым, и Лизонька сделает хорошую партию.
– Титул и поместье получит мой сын, – так отвечал я.
Наверное, ты вновь назовешь меня мягкосердечным глупцом, однако я не собирался прогонять ни Анастасию, ни девочку. Все ж таки Господь и отец Серафим учили меня прощению и милосердию, правда, теперь я думаю, что стоило оно мне дорого.
– Твой сын – незаконнорожденный, – Анастасия не собиралась отступать.
Естественно, подобные беседы начались не сразу. Первые недели она провела взаперти, а девочка, диковатого норова, тенью бродила по дому. И я, не испытывая к ней отеческой любви, все же проявлял к ней внимание. Ее отмыли, вычесали вшей, которыми кишели черные косы Елизаветы, переодели и накормили. Она и вправду была невероятно хороша собой, пусть и пребывала в том неуютном отроческом возрасте, когда черты лица уже лишаются детской прелести, однако не обретают еще твердости, характерной взрослым. Как бы там ни было, но девочка была не виновата в грехах матери.
Сейчас я думаю, что кровь и родство значат много больше, нежели мне прежде представлялось, иначе откуда взялось в ней зло?
Но я вновь отступился.
Обживаясь в поместье, Анастасия все чаще заговаривала о том, чтобы я отослал Мишеньку. Она ненавидела его люто, исступленно, видя в нем свидетельство моего счастья, ставшего возможным в ее отсутствие, тогда как она мнила себя той женщиной, о которой я должен был страдать. Впрочем, как ты понимаешь сам, я не спешил проникаться к ней прежнею любовью. Всякий раз я отвечал спокойно и строго, терпел ее истерики и слезы, льстивые уговоры, за которыми стояло одно желание – получить небогатое наше поместье. Но я был непреклонен. Пусть по прихоти судьбы Елизавета носила мое имя, я не считал ее дочерью. Однажды я так и заявил Анастасии, а чтобы у сына моего не возникло в будущем проблем, пригласил нотариуса и составил завещание. Я назначил наследником его, а душеприказчиком определил моего брата, человека в высшей степени достойного, зная, что он позаботится о Мишеньке.
В тот вечер Анастасия устроила невиданный скандал. Она грозила мне всеми проклятиями, обвиняла, что я прибрал к рукам ее наследство, ее приданое, позабыв, что сама же сбежала, оставив странный клинок, по мне, так не представлявший никакой ценности. И утомленный ее истерикою, я поднялся в кабинет, извлек кинжал из сейфа, где тот хранился все эти годы, и бросил под ноги этой женщине, сказав:
– Возьми, мне ничего не надо от тебя.
Как ни странно, Анастасия вдруг успокоилась и клинок взяла, прижала к груди.
– Теперь все изменится, супруг мой, – она улыбнулась безумною улыбкой и поднялась к себе. Не знаю, что Анастасия делала в своей комнате. Я остался в библиотеке с сыном, который чувствовал себя крайне неловко. Мишенька – мальчик трепетный, тонкой души, и можешь себе представить, сколь мучительно переживал он обвинения Анастасии. В тот вечер между нами состоялся серьезный разговор, поскольку, невзирая на малые свои годы, Мишенька отличался здравостью суждений и тем пониманием, которое свойственно взрослым людям. Я рассказал ему и о своем прошлом, и о матери его, женщине достойной, и о том, что ежели и было бесчестье, то лежит оно исключительно на мне, и естественно, о своем завещании и его правах.